Бывшие. Найду и обезврежу!

28

Он подловил меня на следующий день, когда я гуляла с малышом.

– Где она? – спросил без лишних рассусоливаний.

Рожа небритая, глаза кровью налиты, а сам – отожравшийся, плечи широкие жиром заросли.

– Кто? – не знаю, удалось ли мне изобразить удивление. Тут же начало потряхивать. Я ненавидела этого скота всей душой.

– Найду – убью. А потом и до тебя доберусь, недотрога. Все вы у меня попляшете, – погрозился он кулаком.

К счастью, вокруг были люди, и лезть ко мне он не посмел.

– С дому не выходи, – предупредил Лёнька, как только я позвонила и, захлёбываясь слезами, рассказала о «великой» встрече. – И дверь никому не открывай. Со всем остальным мы разберёмся сами.

Всё остальное я узнала уже постфактум через несколько дней, а всё остальное узнала из скупых рассказов очевидцев.

Все эти дни из дома меня не выпускали, рядом оказался очень мощный заслон из Добрыниных-Козыревых, которые верно несли «службу» и не оставляли нас с Лёвой ни на минуту одних.

Андрей Викторович и Лиля Адамовна, что к тому времени перебрались за город, но очень часто бывали у нас, вернулись домой и окружили меня с Лёвой гиперопекой.

Милена появлялась и болтала без умолку. От неё только башка трещала, но, с другой стороны, ей как-то удавалось меня отвлечь. Луиза Андреевна, свекровь моя, приезжала через день, чаще – под вечер.

Лёнька дома появлялся под ночь. Хмурый, сосредоточенный, немногословный.

С матерью я созванивалась ежедневно по нескольку раз. Та разговаривала тихо, устало, но в голосе её пропали звенящая напряжённость и горечь.

– Спасибо тебе за всё, – сказала она однажды. – Наверное, то, что сделала я, простить нельзя, но всё же… если когда-нибудь ты меня простишь, мне станет легче. И помни о своём обещании. Нет, я теперь всё же надеюсь на лучшее, но мне будет спокойнее, если я буду знать, что Виталик окажется в надёжных руках, а не брошенным забытым сиротой.

Этот разговор запускал по телу колкие мурашки. Я даже думать о таком не хотела, но как мать я её понимала. И – странное дело – немного завидовала. Мне казалось, что брата она любит куда больше, чем меня.

Но, с другой стороны, может, это и нормально: она доросла до такой любви, и это неплохо, что хоть одному из нас досталось чувство, которое по определению должна испытывать каждая нормальная женщина к своему ребёнку.

А события, между тем, разворачивались по хорошо продуманному сценарию. Лёнька услышал меня. Не стал ждать удобного случая. Отчим находился «под колпаком», и нужен был лишь повод его прижать.

Выбрали они, конечно, не самый лучший вариант, но все участники согласились с ним и действовали по плану.

Отчим был в ярости, заняться ему было нечем, а поэтому все силы он тратил на друзей, горячительные и поиски заблудшей овцы, что «украла» у него сына.

Видимо, жила в нём потребность издеваться и тиранить хоть кого-нибудь. Удивительно, что поначалу он сдерживался. С другой стороны, я всё время вспоминала его жуткие глаза и взгляды и предполагала, что я чего-то да не знаю. Не присматривалась, не обращала внимания.

Но мать казалась довольной своей новой семейной жизнью, видимых синяков не носила, а поэтому поводов для беспокойств вроде бы как не было.

А может, она его поначалу устраивала, а позже опостылела, стала раздражать и, возможно, он бы с ней рано или поздно расстался, но в какой-то момент оказался зависим: без работы, без заработка, клоп, сидевший на материной шее и позволяющий себе издеваться, как морально, так и физически.

Как бы там ни было, все эти догадки и умозаключения уже никакого значения не имели.

Естественно, сам он мать если и нашёл бы, то не так быстро. Её местонахождение ему «подсказали» добрые друзья, что за небольшое количество денег ещё б и не то сделали.

Пылающий праведным гневом и алкогольными парами отец семейства ломился в закрытую дверь, где жили Таша и мама с малышом.

Дверь он выломал – с такой-то силищей и дурью сделать это было легко.

Мать он протащил за волосы по квартире, ударил Ташу, что пыталась маму защитить, а потом пырнул ножом Павла, что поспешил на помощь.

– Ерунда, – цедил Лёнькин друг с каменным выражением лица. – Я знал, что делал. Вообще мог сразу его вырубить, но смысл всего этого был в другом. А так… одним шрамом меньше, одним больше. Женщинам больше досталось.

Как бы там ни было, отчим присел в места не столь отдалённые, а мы все вздохнули свободно.

Мать ещё какое-то время жила с Ташей, а потом вернулась домой. Там ей уже не угрожала опасность.

Шрамы и синяки заживают. Но отголоски подобных трагедий ещё долго дают о себе знать. И ничто, к сожалению, не проходит бесследно.