Бывшие. ( Не) возможно люблю

Глава 2. Алина

Глава 2. Алина

Домой я влетаю на автопилоте — вся мокрая, дыхание сбившееся, щеки горят, будто их обожгло ветром. На висках пульсирует кровь, и кажется, будто я пробежала не привычные пять километров, а марафон.

Сбиваю кроссовки у самой двери так, что они гулко шлёпают об стену. Тянусь за стаканом воды, но пальцы дрожат так сильно, что брызги разлетаются по столу.

Мама и отец отрываются от своих дел. Смотрят на меня — слишком пристально.

— За тобой что, черт гнался? — шипит мама, щурясь.

От её слов пробегает холодная дрожь. Я молча отворачиваюсь, делаю жадный глоток воды. Горло всё равно пересохшее.

— Ну наконец-то, марафонщица, — тяжело вздыхает отец. Очки сползают на кончик носа, он приподнимает их и смотрит поверх линз. — Слыхала новость?

— Что опять? — стараюсь говорить спокойно, но голос всё равно срывается.

— Мать Марка умерла, — сообщает мама сухим тоном диктора вечерних новостей.

Вода чуть не пошла не в то горло. Я сглатываю, но в груди будто что-то застряло.

Нет. Спокойно, Алина. Ты же взрослая. Это не собьёт тебя.

— И? — выдавливаю, делая вид, что речь идёт о ком-то чужом.

— Как это «и»? — отец хлопает газетой по столу так, что я вздрагиваю. — Уже по всем местным каналам прошла новость. — Вечно всё у них с пафосом! Ведьма та ещё… Вот и сдулась!

— Карма, — добавляет мама, перекатывая слово на языке, словно оно ей сладко. — Семейка слишком много на себя брала. Вот и расплата пришла.

У меня по коже мурашки от их слов. Как будто они колдуют вслух.

Фыркаю:

— Их проблемы. Нам-то что?

Но в груди неприятно сжимается. Имя «Марк» ударило слишком громко, эхом в самое сердце. Черные машины у их ворот… Так вот что это было.

— Я всегда говорил, — продолжает отец, — нельзя бросать хорошую девочку и бежать за…

— Папа! — резко обрываю его. Голос дрожит. Он знает, что я не обсуждаю это.

— А что? — он криво усмехается. — Не я тебя бросал. Вот теперь и получайте.

Сжимаю губы в тонкую линию.

— Всё, хватит, — отрезаю и разворачиваюсь к лестнице.

Поднимаясь, спотыкаюсь больной ногой. Пробежка дала о себе знать.

— Чёрт, — вскрикиваю, хватаясь за перила.

— А оно вот и о торопится, — бормочет мама, глядя на мои ноги. — Ты бегаешь-бегаешь, а он уже полгода как…

— Рай, — голосом, полным предупреждения, останавливает её отец.

Я замираю.

— О чём это ты? — резко оборачиваюсь.

Отец поджимает губы, но мама делает вид, что не слышит его запрета.

— Марк-то твой… первая любовь… теперь колясочник, — выпаливает она почти с удовольствием.

Мир перед глазами чуть плывёт.

— Что? — в груди всё рушится.

— Разбился, — сухо добавляет отец, будто выстреливает словами. — На курорте, с женой. Он — хребет сломал, а она хоть бы что. Целехонькая. Даже не царапины.

Я не верю. Не хочу верить.

— Но хоть жив… — глухо проговариваю.

— Жив-то жив, — фыркает отец. — Только мужик в расцвете сил, а теперь за ним как за ребёнком ухаживать. И всё это ваши горы! Курорты… Вот и доигрались.

Он резко встаёт.

— Мне в магазин пора. Ты вечером придёшь?

— Приду… — шепчу, всё ещё не понимая, как переварить услышанное.

— И правильно. Тебе надо отсюда выбираться, Алинка. Умная ты у меня. Талантливая. — Он бурчит это уже себе под нос и уходит.

Мама всё ещё стоит, уставившись в меня. В её взгляде что-то тревожное, слишком тяжёлое.

— А ты не переживай, — говорит она странно мягко. — Любишь, вот и люби. А мать его короткой жизни заслужила.

— Мама! — почти кричу. — Хватит уже. Ты меня пугаешь. Ты лекарства пила? Может, к доктору пойдём?

Я осторожно провожу рукой по её волосам. Они совсем побелели — будто за один год она постарела на десять.

— Седеешь быстро… Совсем белая стала. Давай я тебе красоту наведу?

Она приподнимает на меня отрешённые глаза. Чуть улыбается, но это улыбка усталого человека.

— Не за мной тебе ухаживать, родная…

А у меня сердце проваливается вниз. Потому что от её слов веет не заботой, а предчувствием беды.