Бывшие. Пленница Альфа-адмирала

Глава 1. Порог

Утро на «Пороге-7» начиналось с грохота.

Не тревожного — привычного. Станция была старая, латаная, собранная из модулей трёх разных поколений, и каждое утро в шесть тридцать по корабельному времени система жизнеобеспечения третьего яруса икала, кашляла и с металлическим стоном перезапускала вентиляцию. Три года назад, когда Лира Вейн только прибыла сюда, этот звук будил её посреди ночного цикла и заставлял хвататься за дочь.

Теперь она не просыпалась.

Теперь она просыпалась от другого — от маленькой горячей ладошки на щеке и громкого шёпота:

— Мам. Мааам. Мам, там Борис опять залез на потолок.

Лира открыла один глаз.

Мия стояла рядом с кроватью — босая, в пижаме с вышитыми на ней звёздами (Лира шила сама, потому что на Пороге детскую одежду с принтами не продавали), тёмные волосы спутаны, губы поджаты с выражением глубочайшей серьёзности.

— Борис — паук, — сказала Лира хрипло. — Он всегда на потолке.

— Но он на моём потолке.

— Технически, это потолок станции.

— Мам!

Лира села, протёрла лицо. Посмотрела на дочь — и, как каждое утро, почувствовала эту секундную, короткую, бритвенно-острую вспышку: любовь, от которой сводило рёбра. И сразу за ней — страх. Тихий, фоновый, вшитый в каждый день. Страх, что однажды утро будет не таким.

— Иди сюда.

Мия запрыгнула на кровать, и Лира обняла её, уткнулась носом в тёплую макушку. Мия пахла детским мылом, железом (вечно таскала мамины инструменты) и чем-то неуловимо сладким — своим, собственным.

— Борис живёт в углу, — сказала Лира. — Он не трогает тебя, ты не трогаешь его. Мы обсуждали это.

— Он смотрит.

— Он паук. Он на всех смотрит.

Мия подумала.

— Ладно, — сказала она с достоинством. — Но если он спустится, я скажу Рэму, и Рэм его переселит.

— Договорились.

Утренняя рутина на Пороге была отточена до минут, потому что минуты здесь стоили дорого. Лира одевала Мию, пока та рассказывала ей сон (что-то про летающую рыбу и дядю Рэма, который почему-то был зелёный). Потом — быстрый завтрак в их крошечном жилом отсеке: каша из станционного пайка, которую Лира научилась делать почти съедобной, и сублимированные фрукты. Мия ела серьёзно, сосредоточенно, держа ложку двумя руками.

Лира смотрела на неё и думала: ещё один день. Мы прожили ещё один день.

Пять лет.

Пять лет она просыпалась с этой мыслью. Пять лет отсчитывала дни, как заключённый. Не потому что станция была тюрьмой — Порог был свободен, насколько вообще может быть свободным место на краю обитаемого пространства. А потому что свобода Лиры Вейн была хрупкой, поддельной, сшитой из лжи и чужих документов, и каждый новый день означал, что ложь продержалась ещё немного.

Лира Вейн.

Даже имя было ненастоящим.

Она привыкла к нему, как привыкают к неудобным ботинкам — носишь, пока не забудешь, что они жмут. Но иногда, в редкие минуты, когда Мия спала и станция затихала, Лира ловила себя на том, что шепчет собственное имя. Настоящее. Просто чтобы не забыть, кто она.

Лира Тарсен.

Дочь капитана Дениса Тарсена, офицера Имперского флота. Бывшая курсантка лётной академии «Рубеж». Бывшая — всё. Бывшая дочь, бывшая курсантка, бывшая… она не знала, как назвать то, чем была для него. Любовница? Слишком мало. Невеста? Никогда не успели. Женщина, которую он любил?

Она не знала. Уже пять лет — не знала.

Стоп. Не думать. Не сейчас.

Лира допила горький станционный кофе, поставила чашку в утилизатор, проверила, что Мия доела, и начала собираться на работу.

— Мам, а сегодня ты рано?

— Постараюсь.

— Обещаешь?

— Обещаю постараться.

Мия посмотрела на неё — и в этом взгляде, слишком серьёзном для четырёхлетнего ребёнка, мелькнуло что-то такое, от чего у Лиры каждый раз перехватывало дыхание. Не цвет глаз — глаза у Мии были мамины, тёмно-карие. Но иногда, на долю секунды, при определённом освещении, в глубине зрачков вспыхивал холодный серебристый отблеск. Как свет далёкой звезды. Как наследство, которое невозможно спрятать.

Лира научилась не вздрагивать.

Она отвела Мию в ясли — маленькую комнату на втором ярусе, где Тома Лунц, бывшая учительница с разорённой колонии, присматривала за детьми станции. Детей было немного — семь, от двух до шести лет. Порог не был местом, куда приезжали растить семьи. Порог был местом, куда приезжали, когда больше некуда.

— Веди себя хорошо, — сказала Лира, присев на корточки.

— Я всегда хорошо, — ответила Мия без тени сомнения.

Лира поцеловала её в лоб, развернулась и пошла вниз, в ангар.

Станция «Порог-7» висела в пустоте между двумя рукавами Галактики — так далеко от центральных миров Империи, что имперские новости доходили сюда с опозданием в недели. Официально станция числилась перевалочным узлом для грузовых маршрутов. Неофициально — здесь проходила половина контрабанды пограничного сектора, и все об этом знали, включая станционного коменданта, который закрывал на это глаза в обмен на процент.

Лира работала в главном ангаре — огромном, гулком пространстве, пропахшем маслом, горелой изоляцией и холодным металлом. Здесь чинили всё: грузовые челноки, старые транспортники, иногда — списанные патрульные катера, которые умудрялись дотянуть до Порога на последнем дыхании.

Она была старшим инженером. Не по должности — по факту. Когда три года назад Лира пришла в ангар и попросила работу, Рэм Оллин, начальник технической службы, посмотрел на неё как на помеху: худая, молчаливая, с ребёнком на руках, без внятных документов. Он дал ей самую грязную работу — разборку утилизированных двигателей. Через неделю Лира пересобрала маршевый привод «Ласточки-9», который Рэм считал мёртвым. Через месяц она перенастроила навигационный блок транспортника так, что он стал жечь на двадцать процентов меньше топлива. Через три месяца Рэм перестал давать ей задания и стал спрашивать: «Что думаешь?»