Бывшие. Право на надежду

Глава 8

Накануне поездки в Москву у нас с Виктором снова вспыхнул разговор о деньгах.

Вернее, не разговор, а очередное молчаливое противостояние.

Муж сидел на кухне, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, а я, стоя у окна, смотрела, как за стеклом медленно гасли последние огни ночного города.

– Не надо тратить деньги на машину, – произнесла как можно спокойнее. – Я найду способ подзаработать.

Вик усмехнулся, и этот звук резанул меня, как лезвие.

– Опять? – в его голосе прозвучало привычное раздражение. – Ты уже третий месяц говоришь, что найдешь работу в Москве. А пока что все держится на моей зарплате.

Я сжала пальцы. Да, держится. Но разве он не понимает, что я не могу просто взять и устроиться куда угодно? Что у меня на руках больной ребенок, что каждый день – это череда анализов, процедур, бесконечных ожиданий?

– Я и так работаю. Да и лечение по квоте, – напомнила, будто это могло что-то изменить. – Мы ее выбили. Пока все – за счет государства.

– Пока, – бросил муж и отодвинул чашку.

Это “пока” повисло в воздухе, как приговор. Если донор не подойдет. Если квота не покроет все. Если...

Но я не хотела думать об этих “если”.

И меня злило, что мой муж Виктор стал человеком, который разучился верить

Вик слушал меня вполуха, время от времени бросая короткие, как удары, реплики:

– Бесполезно.

– Ты наивна.

– Деньги на ветер.

Когда-то Виктор был другим. Оптимистом. Человеком, который верил, что все можно исправить. Но…

За эти месяцы что-то в нем сломалось. Или просто выгорело.

Вчера он долго сидел в детской с Андрюшей. Они болтали про рыбалку.

Вик говорил, что скоро они снова поедут на реку, будут закидывать удочки, смеяться, жарить улов на костре.

Андрюша хохотал, вспоминая, как в прошлый раз поймал огромного карпа, и они с отцом вдвоем тащили его на берег.

Я стояла в дверях и смотрела на них. На Виктора, который все реже улыбался, и на нашего сына, который все чаще притворялся, что не боится.

Смотря на своих мужчин, я думала о насущном – общежитие, работа, надежда…

Жить мне предстоит в общежитии для медиков – в клинике матерям негде оставаться.

“Как же так? – думала я, когда впервые услышала об этом. – Ребенок борется за жизнь, а его мать должна ночевать где придется?”

Но… Мне в этом вопросе повезло. Мой бывший преподаватель из института, Сергей Николаевич, договорился о временном месте в общаге.

– Ты же знаешь, как у нас все сложно, – сказал он мне по телефону, и в его голосе звучала усталость и забота.

Работа. Это слово теперь звучало для меня как спасательный круг.

Деньги будут нужны – всегда, везде, в любом случае. На основной работе я взяла отпуск, но если все затянется – придется уходить в неоплачиваемый.

А потом... А потом – как повезет.

Если донор подойдет – это удача. Если нет… То все начинай сначала.

Два предыдущих – не подошли.

Первый раз я плакала. Сидела в туалете больницы, кусая кулак, чтобы не разрыдаться навзрыд – Андрюша не должен был слышать. Врач говорил что-то про “частичную совместимость”, “риски”, “лучше поискать другой вариант”.

Я кивала, автоматически слушая термины, которые уже выучила наизусть за эти месяцы.

Второй раз я не плакала. Просто сжала челюсть так, что к вечеру заболела голова.

Андрюша сидел на кровати и смотрел, как медсестра берет кровь.

– Мама, а этот дядя мне подойдет? – спросил сын, и я увидела в его глазах ту самую надежду, которую сама старалась в себе возродить.

– Не знаю, солнышко. Но… Мы это проверим.

Донор номер два тоже не подошел.

Теперь – третий.

Врачи говорят, что этот вариант лучше. Статистика, цифры, проценты – все складывается в аккуратные графики, которые должны вселять уверенность. Но…

Я больше не верю графикам.

Я верю только тому, как дрожит рука Андрюши, когда он прячет ее под одеялом после укола.

Как сын сжимает губы, когда ему больно, но он не хочет показать это.

Ему всего семь. В семь лет он уже знает, что такое “биопсия”, “химиотерапия”, “трансплантация. Знает, что иглы могут быть толстыми и тонкими. А еще ужаснее слово “потерпеть”.

И Андрюша уже научился терпеть.

И вместе с ним терплю и верю, что этот донор тоже окажется “совместимым”...

Но… Я все равно боюсь…

Больше всего боюсь взгляда сына.

Вчера, когда я сказала, что “в этот раз все может получиться”, Андрюша просто кивнул. Без восторга и радости – просто кивнул.

Как будто уже привык, что “может” – это не значит “точно”.

Я глажу своего малыша по кудрявым волосам, они уже отрасли, по пока еще мягкие, как пух.

– Мы же с тобой сильные, да? – шепчу в свою любимую макушку.

Сын молчит. Потом вдруг обнимает меня, прижимается ко мне, как будто не может больше держаться. Его маленькие пальцы вцепляются в мою кофту, лицо утопает в складках ткани.

– Я не плачу, мам…

Голос Андрюши глухой, сдавленный.

– Я просто… немного устал…

И в этот момент я ненавижу все.

Ненавижу белые стены больниц, где дети учатся терпеть боль, вместо того чтобы бояться темноты. Ненавижу коллег–врачей, которые говорят “подождём следующего донора” так же буднично, как “завтра будет дождь”.

Ненавижу себя за эту беспомощность – ведь я должна была защитить сына от всего этого.

Но… Больше всего ненавижу мир, который научил моего семилетнего сына не плакать.

– Я знаю, солнце. Я знаю…

Мои пальцы дрожат, когда я глажу его по спине.

Андрюша засыпает быстро, как все больные дети – будто его выключают.

Я лежу без сна, прислушиваясь к его дыханию. Знаю, в спальне ворочается Виктор.

Мы пробовали близость – отчаянно, почти зло, как будто могли через боль в теле заглушить другую боль. Не получилось.

Тени на потолке медленно плывут, сливаясь с моими мыслями: “А что если и третий донор не подойдёт? А что если квота не покроет всё? А что если…”