Бывшие. Право на надежду

Глава 10

Дорога в Москву тянется перед нами длинной серой лентой, растворяясь в предрассветном тумане.

За окном мелькают бесконечные белые поля с черными проталинами, редкие покосившиеся деревеньки, придорожные кафе с потрескавшимися вывесками.

В машине звучит медленный блюз и спокойный, размеренный голос Кости, заполняя тишину между нами.

Он рассказывает просто, без прикрас, не пытаясь произвести впечатление.

– В восемнадцать думал, что вся жизнь у меня впереди, – говорит он, плавно перестраиваясь на обгон. – Поступил в институт, отучился год – и бросил. Мне тогда казалось, что я трачу время зря.

Снова разглядываю его профиль – мужской твердый подбородок, короткая стильная стрижка, едва заметный шрам над бровью, улыбчивые глаза и губы.

В его лице читается жизнь, прожитая не по учебникам.

– Потом завод. Десять лет жизни – в цеху, в мазуте, в графике “день-ночь-отсыпной”, – Костя говорит спокойно.

Но… Я замечаю, как сжимаются его пальцы на руле.

– Через время понимаю: если не сейчас – то никогда...

В его голосе звучит что-то, от чего у меня по спине пробегают мурашки.

– Я уже говорил, мечтаю открыть свое дело. Не лавочку – настоящее производство. Сейчас над этим работаю.

Когда Костя на секунду поворачивается, я вижу в его глазах тот самый огонь, которого мне так не хватало в Викторе последние годы.

Не тлеющие угли усталости, а настоящее, живое пламя.

И вдруг – как удар.

Когда-то и у меня были планы.

Научные работы, которые руководители называли “перспективными”.

Приглашение преподавать в университете – кафедра хотела заполучить молодого специалиста с “нестандартным подходом”.

Переезд в Москву, о котором мы с Виктором мечтали по вечерам, строя воздушные замки.

Всё это было.

А потом Андрюшин диагноз.

Одно слово, четыре слога – и мир разделился на “до” и “после”.

Сжимаю пальцы, наблюдая, за спящим Андрюшкой. Его ресницы вздрагивают – может, снится та самая рыбалка с отцом?

– Знаешь, Надюш, – вдруг произносит Костя, и в его голосе появляются новые ноты, – я всегда считал, что человек сам кузнец своего счастья. Но иногда... иногда жизнь проверяет нас на прочность. И тогда важно не сломаться…

Говоря, Костя не смотрит на меня, но мне кажется, он читает мои мысли.

Закрываю глаза.

“Андрюша поправится... Сын мой обязательно поправится… Боже, услышь меня!” – слова крутятся в голове, как молитва.

Только сын поправится – я вернусь к своим исследованиям. И может, правда переедем в Москву.

Лишь бы Андрейка поправился...

– Ты сильная, Надюш, – тихо говорит Костя.

– Нет, – отвечаю. – Просто у меня нет выбора.

Но впервые за долгие месяцы где-то глубоко внутри меня, под грузом страхов и усталости, шевелится что-то теплое.

Выдохнув снова прикрываю глаза и проваливаюсь в короткий, но лёгкий сон.

Вздремнув и проснувшись от первого солнечного зимнего луча, внутри себя радуюсь. Словно этот искристый шалун – вестник хорошего.

Открываю глаза.

За окном уже вырисовываются первые московские высотки.

Константин, заметив, что я не сплю, протягивает мне термос:

– Кофе. Только крепкий, – уточняет он с улыбкой.

Вливаю в себя ароматный напиток и снова украдкой смотрю на Костю.

Понимаю, что мне нравится, как он себя ведёт: его улыбчивость, приятный голос, даже взгляд, которым он на меня смотрит. Но…

Тут же одёргиваю себя: “Это просто от усталости. Может, мне просто не хватает мужского внимания, чтобы хоть немного разбавить и снизить градус своего эмоционального негатива и усталости.”

На парковке клиники я буду Андрюшу.

Константин помогает занести вещи.

Андрейка вдруг спрашивает у него:

– Дядя Костя, а вы к нам придёте? Навестите меня?

– Конечно. Решу свои вопросы. Немного освобожусь – и заеду. Обязательно! – улыбается Костя и задает сыну вопросы, от которого у меня перехватывает дыхание. – Андрюха, у тебя же есть телефон? Обменяемся номерами?

На лице Андрея расползается улыбка. И мой малыш с ликованием в глазах диктует номер своего телефона.

– Я и сообщение могу написать, – с гордостью говорит моя умница. – Я умею писать. Сам научился.

– Андрей, да ты самый крутой парень из известных мне малышей, – одобрительно отвечает ему Константин, поглаживая моего сына по голове.

Андрей с Костей болтают еще несколько минут, и мы прощаемся, потому что нас вызывают к врачу приёмного отделения.

В кабинете я терпеливо наблюдаю за коллегой, пока она осматривает моего сына и заполняет карту.

Андрейка всё это время мне улыбается. Но…

По его серьёзным глазам и тёмным кругам под глазами на бледном лице понимаю – бодрится мой маленький мужчина.

Как только протокол приёма пациента подходит к финалу, надеваю на Андрея маску с клапаном забора воздуха и фильтром очистки и прошу посидеть в коридоре.

– А когда Матюшева будет? Понимаете, мы не можем ждать. Для Андрея каждый день задержки операции.., – спотыкаюсь на слове, которое не произношу ни при каких обстоятельствах.

– Надежда Ивановна, вы же медик. Сами всё понимаете. У Матюшевой трагедия в семье. Как всё решит, так и вернётся, – спокойно отвечает доктор, окидывая меня усталым взглядом. – Вы пока устраивайтесь. Придёт назначенный вашему сыну врач. Вы с ним всё и обсудите.

До внезапной болезни Андрея я была такой же — ровной, холодной, несколько отстранённой.

А сейчас…

Сейчас мои нервы – как оголённые провода.

Меня дёргает всё и от всего.

Мой мир сузился до маленькой точки с эпицентром под названием “Андрей Кортис”.

Любой не тот жест, взгляд, тон, слово, особенно медиков, я воспринимаю как вызов и личное оскорбление.

Никогда и подумать не могла, что весь мой профессионализм пойдёт прахом, лишь только я прочту диагноз, который лично для меня станет приговором.

Поняв, что добиться большего от дежурного врача не смогу, беру сумку с вещами и Андрюшу за руку. Теперь тактильный контакт с сыном для меня – как кислород.