Бывшие. Право на надежду

Глава 12

Не знаю, сколько нахожусь на грани между сном и реальностью, потому что всё время прислушиваюсь к дыханию Андрюши.

Как только слышу лёгкое движение воздуха и шелест двери, пытаюсь открыть глаза, но получается как-то не сразу – сон всё ещё держит меня.

И тут чувствую прикосновение к плечу. Открываю глаза и вижу Даниила.

Он перегибается через меня, трогает голову Андрюхи, морщится и жестом показывает, чтобы я вставала.

Тихо поднимаюсь, касаюсь губами лба сына. Температуры нет, но мне совсем не нравится испарина на лбу и носике.

Одеваю мокасины, поправляю волосы, собираю их заколкой и смотрю на Даниила.

Он шепчет: “Надо поговорить. Выйдем”.

Боюсь оставить Андрея, хотя знаю: из палаты он не выйдет, испугаться вроде тоже не должен.

Но когда я уже собираюсь выходить, Андрюша шевелится, переворачивается с боку на бок и приоткрывает глаза.

Наклоняюсь к нему, целую в тёплую щёчку и шепчу:

– Милый, я сейчас выйду на минутку. Ты спи...

– Пить… – бормочет сын слабым голосом.

Подаю воду. Андрюша делает несколько глотков и снова закрывает глаза.

Ставлю бутылку на маленький столик рядом с ним и выхожу с Данилом.

Проходим мимо поста медсестры.

– Анна, в палате мальчик один. Посматривай, пожалуйста. Он сейчас спит, но ты к нему захаживай. И ещё… вот этот лист назначений. Как проснётся, нужно будет поставить ему капельницу.

Внимательно перевожу взгляд на Даниила.

Он делает вид, что вообще меня не замечает.

– Капельницу сразу. Перед этим пусть сходит в туалет, – уточняет медсестре Волин и оборачивается в мою сторону. – Это капельница для поддержания организма. Как питание – в ней много элементов и витаминов. Как я понимаю, Андрей плохо ест?

– Да… У него нет аппетита. Я не могу его заставить есть, – отвечаю тоном, словно я провинилась. – Андрюша характерный: если он чего-то не хочет, он не будет.

– Ну, я так и понял, что Андрей матерью крутит. А мать – медик или мямля?

Услышав слово крутит, мысленно язвлю: “Как и его генетический отец!”

– Прекрати со мной так разговаривать! Я не мямля, – шиплю на Волин. – И твоя язвительность неуместна…

– Я не язвил даже. Это констатация факта, Надежда? Другого мне сказать тебе нечего… Вернее… Скажу позже...

Приходим в ординаторскую.

– Садись, – приказывает Даниил. – Чай будешь?

Отрицательно мотаю головой.

– Ты тоже, как я вижу, без аппетита…

Даня смотрит на меня пристально.

– Худая. Под глазами синяки. Ничего не ешь, вся на нервах, вся извелась. Хочешь быстрее ноги протянуть? – зло и язвительно выплевывает Волин.

– Прекрати так со мной разговаривать! – повторяю ранее сказанное.

– Я буду разговаривать с тобой так, как считаю нужным. Я – лечащий врач твоего сына, и ты будешь принимать мои слова…

Между нами повисает пауза. Я перевариваю слова Даниила. Он о чем-то думает, через минуту со вздохом произносит:

– Если честно, удивлен, что ты, которая мечтала о профессии, так быстро выскочишь замуж и родишь ребёнка. Ты ведь всегда говорила: “Хочу быть в профессии, хочу достичь.., семья и дети!..” Наши проверку все оказалось иначе, – фырчит Воли, словно я его обманула. – Да… Не думал я, что ты так быстро обзаведёшься семьёй и станешь “яжематерью”...

“– Не думал… Конечно, о чём же ты мог думать? Ты думал только о своей карьере и о том, как бы жениться на какой-нибудь богатенькой девке, чтобы её папаша тебя двигал. Прагматист чёртов.” – язвлю мысленно.

– Что молчишь-то, Надежда? – Даниил наклоняется и меня обдает запах его тела, который я всегда любила.

– Давай будем разговаривать корректно. Я мать твоего пациента, и будь любезен держать свои эмоции, деструктив и абьюз при себе. Мне это совершенно ни к чему. Или ты как профессионал высокого уровня со всеми так разговариваешь?

Задаю вопрос, даже не надеясь на ответ – зная характер Даниила. Если он о чём-то не хочет говорить, он этого делать и не будет.

– Я разговариваю с родителями пациентов так, чтобы они понимали меру своей ответственности за своих детей. Но чаще всего родители пациентов – люди далёкие от медицины. Они знают только то, что знают. А ты прекрасно все понимаешь, Надежда…

– Да, прекрасно понимаю. И знала, что легко не будет. Поэтому не надо думать, что ты святее Папы Римского.

– Хватит нести ерунду, Надь. Не нравится? Слушай так… Андрей слабый. Анализы у него так себе. Даже не 50 на 50...

То, что Волин говорит про анализы, я и сама понимаю.

– Для того чтобы, вообще, вести разговор об операции, нужно, чтобы его анализы были идеальными. А с такими – ничего нельзя делать, – расстреливая меня словами, произносит Даниил.

– Но донор не будет ждать, – отвечаю, роняя сердце.

– Значит, придётся искать другого, – пожимает плечами Даня.

– У нас нет возможности искать другого донора! – говоря, сглатываю горький ком. – Нет, понимаешь?

– Фанина, я тебе ещё раз повторю: в таком состоянии Андрея операция невозможна. Чтобы ты понимала…

– Но этот донор ему подходит! – выдыхаю, как заклинание.

– Надь, ты меня не слышишь! Даже если этот донор подходит, в таком состоянии твоего сына ни о какой операции не может быть и речи. Он просто не справится. Его организм начнёт отторгать донорский материал. Всё закончится плохо. Упадёт на прежний уровень. А может, и ниже…

Смотрю на Вольского, и мир будто сужается до одной точки – до его лица, до этих холодных глаз, которые когда-то смотрели на меня с нежностью и страстью.

В горле ком, а в груди – торнадо из боли, злости и чего-то еще, чего я не хочу признавать.

Мне хочется зарыдать, но слезы не придут – они давно высохли, выжжены бессонными ночами у больничной койки.

Я встаю, чтобы уйти. Но…

На минуту замираю.

Мне хочется ударить Даниила.

И я не выдерживаю – замахиваюсь.

И бью. Пощечина получается звонкой, почти театральной. Ладонь жжет, будто я обожглась.