Бывшие. Право на надежду

Глава 13

Первую ночь в клинике провожу в палате сына.

С разрешения Данила.

Эти слова звучат как насмешка.

Волин дал мне разрешение.

Словно мне нужно его разрешение находиться рядом с собственным сыном.

Я хоть и врач, но только сейчас понимаю, что стерильный больничный запах въелся в мою кожу, в волосы, в легкие.

Он перебивает даже запах страха, что странно, потому что страх имеет свой собственный, совершенно отчетливый аромат – медный, как привкус крови на языке.

Я не сплю. Пластиковое кресло у кровати Андрюши невыносимо, но я не могу отойти ни на шаг.

Каждый вдох моего мальчика дается ему с трудом, его грудная клетка подымается и опадает с тихим, хриплым звуком.

Это звук моего личного ада!

И в этой тишине, разорванной только мерным пиканьем аппаратуры, меня настигает прошлое. Оно не приходит тихими счастливыми ностальгическими картинками.

Оно врывается с грохотом, сметая все на своем пути.

Я снова там. Мне двадцать. Я вижу его – Данилу Волина. Не того насупленного, строгого врача в белом халате, а того – дерзкого, с глазами, в которых пляшут черти и обещание безумств.

Данька не идет. Он движется, заполняя собой все пространство.

Его смех – низкий, раскатистый – заглушал любой шум.

И его руки... Боже, эти руки….

Каждая клеточка моего тела помнит их.

Широкие ладони, длинные пальцы, которые могли быть невероятно нежными и в то же время властными.

Я помню, как они обхватывали мое лицо, как проводили по спине, оставляя на коже огненные следы, как держали так крепко, что казалось – это навсегда.

Я чувствую его запах. Не парфюм, а его – смесь свежего ветра, кожи и чего-то неуловимого, исключительно его.

От этих воспоминаний перехватывает дыхание сейчас, здесь, в больничной палате.

Во рту пересыхает, а по телу пробегает предательская волна жара.

Это пошло. Это глупо. Это чертовски по-бабьи. Но…

Мне с животной, первобытной силой хочется не просто его, а тех ощущений.

Той всепоглощающей уверенности, что мир крутится вокруг нас двоих.

Той безумной радости, что разрывала грудь, когда он входил в комнату.

Мы называли это “дружбой”...

Господи, какая же я была дура!

Слепая и наивная дура!

Его “дружба” была для него удобным ярлыком, способом оставаться на дистанции.

А моя “дружба” была настоящей, мучительной, всепоглощающей любовью, в которой я сама себе боялась признаться.

Я прятала ее за улыбками и шутками, притворяясь, что это всего лишь игры, что ничего не значит.

А потом пришло время расставания.

Оно витало в воздухе, как грозовой фронт. Но…

Я думала, мы справимся.

Я верила, что то, что между нами, сильнее любых обстоятельств. Но…

Пущей бедой, настоящей катастрофой стало не расставание.

Этой бедой стало известие, что Данька влюбился и решил жениться.

Для меня это было ножом в сердце.

Я знала Волина, этого прагматика, этого циника, который уверял, что чувства – это химия, не более.

И я была на тысячу процентов уверена: чтобы сделать такой шаг, ему нужно было по-настоящему, до потери пульса, влюбиться.

Он не мог поступить бы иначе.

И эта мысль сводила с ума сильнее любой ревности.

Потому что это значило, что та девушка, смогла достичь в его сердце таких глубин, которые для меня навсегда остались закрыты.

Я помню один из наших последних разговоров. Мы сидели в баре.

– Да… Хочу детей, – смеясь, сказал он тогда. – Ни одного… Это точно. Двоих минимум, троих в среднем, максимум пятерых,

Я фыркнула:

– Данька, откуда в тебе это? Ты же единственный наследник в своей семье.

Волин улыбнулся своей особенной, чуть кривой улыбкой, от которой замирало сердце:

– Не знаю. Хочу, чтобы у меня детей было много. Буду передавать малышне свой жизненный опыт.

И он посмотрел на меня так, как будто... как будто что-то хотел сказать, но передумал.

Теперь я думаю, что мне это просто показалось. Игра света, ничего более.

Из воспоминаний меня выдергивает Андрейка. Сын всхлипывает во сне.

Я вскакиваю, прикладываю ладонь к его лбу. Температуры нет, но его пижамка промокла от пота.

Сердце сжимается в комок.

Осторожно, стараясь не разбудить, меняю ее на сухую.

Кожа моего самого любимого мужчины горячая и липкая.

Андрюша приоткрывает глаза, смотрит на меня мутным, невидящим взглядом, и снова засыпает.

Я смотрю на него и не могу оторваться.

В каждом его черте – Данила.

Та же форма бровей, тот же разрез глаз, тот же упрямый подбородок.

Это так очевидно!

Неужели Волин этого не увидел? Неужели оказался так слеп?

На следующее утро мои сомнения разбиваются в пух и прах.

Во время обхода в палату входит он – доктор Волин.

Не Данила. Чужой, собранный, отстраненный врач.

Он осматривает Андрея, говорит что-то медсестре о переводе в отдельный бокс, о терапии.

Его голос ровный, профессиональный, без единой эмоции. Потом он поворачивается ко мне:

– Надежда, пройдемте. Нам надо поговорить.

Мы выходим в холл. Он отводит меня подальше от двери.

– Надежда, я ещё раз внимательно посмотрел анализы и все документы. Донор не подходит. Это будет пустая трата времени. Я уже вчера тебе сказал – мы потеряем с этим донором время, и ребёнку не поможем. Поэтому сейчас, как я уже говорил вчера, мы проведём твоему сыну терапию, в это время будем искать нового донора.

Слова Волина для меня – не просто слова.

Это молот, удары которого обрушиваются на мою голову.

В ушах звенит, сердце колотится где-то в горле, руки трясутся так, что я прячу их в карманах халата.

И я больше не могу. Во мне рвется дамба плотины, которую я годами выстраивала из гордости и молчания.

– Даниил, ты что, слепой?! – мой голос звучит хрипло и чуждо. – Ты ничего не видишь?! Да ты посмотри на Андрюшу!