Бывший муж. Ошибка прошлого

- 4 -

За Людмилой громко хлопает калитка. Звук гулко отдаётся в груди.

Я стою, как вкопанная. Мне физически плохо от Люськиных слов.

Гравий под ногами хрустит. Ко мне идёт Серёжа.

Высокий, широкий, как дверной проём. Тёмная футболка натянута на груди и плечах так, что ткань чуть тянется по рельефу. Спортивные шорты до колена открывают загорелые мужские ноги.

Походка у него тяжёлая, уверенная.

Лицо жёсткое, резкое, с мощной челюстью и короткой щетиной с серебром на подбородке и вдоль скул. Высокие скулы, прямой нос, между бровей привычная вертикальная морщина.

Волосы коротко стрижены, тёмные, с заметной сединой на висках, не старящей, а наоборот придающей ему тот самый взрослый, хищный вид. Глаза яркие, светлые, почти ледяные. Смотрят цепко, оценивающе.

Женщины и правда всегда оборачивались на него. Сначала цеплялись взглядом за плечи, за лицо, за эту хищную мужскую породу, а потом уже скользили глазами ко мне. Смотрели с лёгкой завистью, вперемешку с любопытством: кому такой достался. Про таких, как он, говорят просто: породистый мужик.

Серёжа подходит ближе, чуть щурится от солнца, интуитивно, как зверь, действительно чует, что что-то не так.

И от этой его приземлённой мужской силы становится только сложнее дышать. Потому что именно этот мужчина сейчас одновременно и опора, и главная загадка, от которой у меня по коже бегут мурашки.

– Куда это твою Людку унесло? – хмурится он. – И что это у вас с лицами было, как у двух кошек в одном мешке? Какая там между вами пробежала?

Хочется махнуть рукой, отшуточиться, сказать что-нибудь вроде «ерунда». Вернуться в свой тихий и привычный мир.

Но вместо этого с языка слетает.

– Серёж… – слышу себя как будто со стороны. – Ты мне изменял?

Муж каменеет. На секунду реально замирает. Потом резко дёргает плечом, отводит взгляд к мангалу и усмехается коротко, без веселья:

– О-о, понятно, – хмыкает недовольно. – Любимые бабские сплетни подъехали.

Сергей на меня смотрит уже по-другому, не нежно, не мягко, а напряженно. В серых глазах плещется раздражение.

– Нет, Лар, – отрезает он жёстко. – Не изменял.

Сказал, как рубанул. Никаких оправданий. Развернулся и пошёл обратно к мангал.

А на душе у меня кошки скребут.

Я медленно иду за ним по дорожке. Смотрю на его широкую, не раз скрывающую меня от всех невзгод, спину. На то, как он привычно наклоняется, подбрасывает дрова, шевелит угли.

Не изменял. Вот и успокойся, женщина.

Я же помню те годы… вернее, думаю, что помню. Но столько времени прошло, что детали смазались. Где там был тот месяц? Та вахта?

Тот единственный день, когда он не вышел на связь? Всё перемешалось между беременностью, токсикозом, страхом перед родами и бесконечными списками покупок.

Чем дальше я пытаюсь заглянуть назад, тем больше понимаю, что картина в голове не документальный фильм, а монтаж. Мои чувства, мои домыслы, мои обрывки фраз. А фактами в этой истории сейчас торгует Люська, основанными на «скорее всего» и «она не похожа на врунью».

На секунду мелькает соблазн махнуть рукой. Сказать себе: ну и что, даже если было что-то? Столько лет уже прошло. Есть дом, есть дочь, есть он, вот он, родной, любимый, рядом, жарит чёртов шашлык.

Не копаться. Не лезть. Не ломать.

Закрыть дверь с надписью «вахта» и никогда ее не открывать.

Но тут же поднимается другая мысль.

Не замечать – не значит, что не было.

Если я сейчас сделаю вид, что ничего не услышала, – это будет моя осознанная слепота. Не та, что от доверия, а та, что от страха. И от этого тошно ещё сильнее.

– Эй, – Серёжа вдруг поворачивается ко мне. Я даже вздрагиваю, не сразу понимаю, что он уже снял часть шампуров и положил на тарелку. – Ты чего там в облаках летаешь?

Он подходит ближе, запах дыма и жареного мяса обволакивает, смешивается с его кожей, с его дезодорантом, до боли родным. За талию меня обнимает крепко.

– Иди сюда, – хмурится, подтягивая ближе. – Ну-ка, что там в твоей голове творится? Вон глаза стеклянные.

Я поднимаю на него взгляд. Мои любимые серые глаза. Столько лет я была уверена, что умею по этим глазам читать все его мысли и эмоции. Что, если он когда-нибудь соврёт, я это увижу. Мы же не чужие, муж и жена, больше двадцати лет вместе.

Не изменял.

Смотрю и пытаюсь понять: может ли он сейчас врать? Он вообще умеет?

Раньше мне казалось — нет.

Он мог замолчать, уйти в себя, отгородиться, но не лгать в лоб. А теперь, из-за слов одной озлобленной бабы, я вдруг думаю: а если умеет? А если научился? А если я просто никогда не задавала правильных вопросов?

– Лар, – он чуть встряхивает меня, возвращая к нему. – Ты чего? Я же вижу, тебя там переклинило. Это всё Людка тебе наплела, да?

Я сглатываю, язык словно прилип к нёбу. Вариантов ответа два: либо снова задать тот же вопрос, либо кивнуть и отшутиться.

– Она… – выдыхаю. – Она сказала, что слышала какие-то истории. Про твою первую вахту. Что у тебя там был роман. Что она лично знала эту девушку...

Слова застревают в горле, я чуть не давлюсь ими. Ему в лицо это произнести сложно.

Серёжа закатывает глаза.

– Господи, – выдыхает. – Девятнадцать лет прошло, а бабам всё не живётся спокойно.

Он убирает руку с моей талии, опирается ладонями о край стола, смотрит в сторону участка, не на меня.

– Лар, – произносит глухо, – если ты хочешь верить Людке и какой-то там её тёлке с севера – верь. Я тебе всё сказал. Я тебе не изменял. Точка. Всё остальное их больные фантазии.

Он снова поворачивается, берёт меня за подбородок пальцами, чуть поднимает лицо.

– И теперь вопрос, – припечатывает жестко. – Ты мне веришь или нет?

В нашем мобе пополнение!

Бывший муж. Жестокий урок любви

Мария Владыкина