Бывший муж. Ошибка прошлого

- 5 -

Вот он, тот самый момент, ради которого Люська, кажется, и тащила сюда всю эту дрянь.

Минута проверки не его, а меня. Моей веры, моей памяти, выдержат ли они этот удар.

Я стою перед выбором, и оба варианта одинаково отвратительны.

Если скажу «да, верю», значит, как будто признаю, что её слова для меня пустой звук. Что можно вот так, выслушать историю про «роман на вахте», пожать плечами и стереть её из памяти. Но разве это так?

Они уже сидят во мне, как занозы. Вроде и не смертельно, но стоит задеть, как бьёт током. Я уже никогда не смогу сделать вид, что не слышала. В этом и мерзость ситуации. Мне навязали знание, которое нельзя развидеть.

Если скажу «нет» – это обидеть его.

И не один раз, а снова и снова, каждый раз, когда он будет смотреть на меня вот так, прямым тяжёлым взглядом, и в этом взгляде будет вопрос: ты на чьей стороне, Лара? На моей или на стороне чужих злых языков?
Сказать «нет», значит признаться, что один рассказ со стороны перевесил годы, прожитые с ним.

Что мне легче поверить в худшее, произошедшее тогда, чем в хорошее сейчас. И эта мысль о себе самой мне тоже неприятна.

Выходит, что куда ни повернись, везде предательство. Или его, или себя.

Либо я предаю ту девчонку, которая в него верила, либо нынешнюю женщину, которая имеет право знать, кому она доверяет жизнь.

– Я… – шепчу, чувствуя, как пересыхает горло. – Я хочу тебе верить.

Сергей морщится, будто я плюнула ему в душу.

– Это не ответ, Лара, – отрезает сухо. – «Хочу» и «верю» – это две большие разницы.

И я понимаю, что он прав.

«Хочу верить» – это приговор нашей семье.

Это значит, что я уже сомневаюсь в нём. Одной рукой тянусь к нему, а другой держусь за свои страхи, подозрения, за слова змеи, которые не получается выбросить из головы. Это не вера.

Внутри всё сжимается в маленький тугой клубок.

Это какой-то ад.

Ад не в том, что он может быть когда-то изменил. А в том, что одна фраза из чужого рта разделила мою жизнь на «до» и «после».

В «до» я даже не сомневалась. В «после» я вынуждена выбирать, во что верить: в него или в то, что где-то, когда-то я была не единственной.

– Я верю, – говорю наконец. Слова выходят хрипло. – Верю тебе.

Серёжа ещё секунду смотрит, будто проверяет, не вру ли я. Потом кивает, отпускает мой подбородок и снова притягивает меня к себе, прижимая к груди.

– Так бы сразу, – бурчит, утыкаясь носом мне в макушку. – Дура ты, Лара. Не слушай ты этих любительниц чужих разборок. Пусть своей жизнью займётся.

Я обнимаю его в ответ по инерции. Щекой упираюсь в тёплую футболку, чувствую под кожей его сердце. Оно бьётся ровно. И моё тоже пытается подстроиться под этот ритм, успокоиться.

Только в голове по-прежнему пульсирует одно и то же, что он сказал, что не изменял… а я всё равно думаю об этом.

И от этого действительно становится страшно. Потому что, возможно, настоящий ад – это не когда тебе изменили. А когда ты уже никогда не узнаешь наверняка.

Все выходные мы проводим вместе.

Сергей почти не отходит от меня. То зовёт гулять, то тащит в магазин, то лежит на моих коленях на качелях, пока я читаю. Но… всё равно всё как-то иначе. Неуловимо, на уровне интонаций, взгляда, касания руки.

Даже близость в этот другая. Не такая, как обычно.

Сергей будто старается доставить мне как можно больше удовольствия, ловит каждое движение, более нежен и внимателен. Ласки более откровенные, поцелуи более развязные.

И это… бесит.

Я лежу после, уткнувшись в его плечо, и вместо того чтобы раствориться в привычном тепле, считаю удары собственного сердца и злюсь. На кого?

На него, за то, что теперь каждое прикосновение кажется оправданием. На Люську, за то, что влетела в нашу жизнь с грязными сплетнями. Но больше всего на себя.

Вот и молодец, Ларочка.

Одним вопросом «ты мне изменял?» ты сама себе испортила постель, в которой двадцать лет было всё прекрасно. Теперь каждое люблю звучит как защита, каждый поцелуй, как попытка доказать невиновность.

Я уговариваю себя: хватит.

Никогда прежде муж не давал мне повода для ревности. Не задерживался без объяснений, не ловился на переписках, не выныривали из ниоткуда его подруги детства.

Всё его личное пространство до смешного прозрачно. Телефон вечно валяется где попало, ноутбук открыт.

Нечего его подозревать!

К вечеру воскресенья я даже почти убеждаю себя, что разговор с Людкой – это всего лишь сбой в системе, вирус, который иммунитет брака скоро вытеснит.

Я твердо решила, что вернёмся домой и точка. Будем жить дальше. Забуду все, как страшный сон.

Всю дорогу в город Сергей ведет машину, одной рукой держась за руль, другой чуть касается моей коленки. Играет наш старый плейлист.

Вот видишь? – шепчет внутренний голос. – Муж как муж. Твой муж. Хватит уже подозревать.

Но когда мы заходим в квартиру и Сергей уходит в душ, что-то внутри меня ломается.

Стою посреди комнаты, среди пакетиков с дачной зеленью, и вдруг очень ясно понимаю: забыть не получится.

Не потому что я не хочу, а потому что это как нарыв. Можно бесконечно прикладывать компрессы, пить обезболивающее, но пока не вскроешь, то будет ныть.

Не замечать – не значит, что не было.

И я понимаю, что меня больше пугает не то, что муж мог изменять, а то, что я могу прожить ещё двадцать лет, делая вид, что вопроса не существует.

И, пока из ванной шумит вода, я открываю шкаф в прихожей. Тот самый, где кладбище старых вещей. Папок, альбомов, каких-то блокнотов, чеков десятилетней давности, инструкций от давно умершей бытовой техники.

Когда-то, до того, как новые технологии просочились в нашу жизнь основательно, я всё записывала. Телефоны, адреса, какие-то заметки. В том числе и контакты жён ребят, с которыми работал Сергей. Мы даже созванивались пару раз, жаловались друг другу на одиночество.