Бывший муж. Ошибка прошлого

- 7 -

– То есть… был? – выдыхаю я, едва шевеля губами. – Реально был?

Голос звучит чужим. В ушах шумит, как в самолёте при посадке.

Олеся какое-то время молчит, водя пальцем по краю чашки. Взгляд уходит куда-то за моё плечо, сквозь окно, сквозь людей, как будто она уже не в этой кофейне, не со мной, а уже мысленно совсем в другом месте.

– Слушай, – наконец произносит она. – А тебе оно точно надо?

– В смысле? – не понимаю.

– В прямом, – она смотрит на меня уже с вызовом. – Столько лет прошло. Вы жили, ребёнка растили, дом, дача… Оно тебе реально надо, вытаскивать сейчас всю эту помойку?

Меня подбрасывает.

– Мне надо, – отрезаю. – Мне надо знать, что с моей жизнью было. С кем я жила все эти годы, понимаешь?

Олеся хмыкает, но не спорит.

– Ты… – голос у меня срывается. – Ты давно знала?

Она вздыхает, откидывается на спинку стула.

– Лар, ну не делай такое лицо, – морщится. – Да, знала. Не с первого дня, конечно. Но знала.

Меня будто ледяной водой обливают.

Все знали.

Кто-то на вахте, кто-то из жён, кто-то ещё. А я… Я тем временем гладила его футболки, трусы стирала и верила...

– И ты… молчала, – выдавливаю еле слышно.

– А что я должна была? – вскидывается она. – Я тебе кто? Лучшая подруга, с которой не один пуд соли съели? Мы тогда пару раз созванивались, вот и всё. У меня самой тогда жизнь веселая была. Не до твоих как-то проблем было.

– Ты могла сказать, – не сдаюсь я. – Просто… сказать. Один раз. За всё это время.

– Могла, – спокойно кивает. – Но не сказала.

Я смотрю на неё, и во мне растёт какая-то чёрная, тягучая ярость. На неё, на него, на всех, кто знал и молчал, как будто речь шла не обо мне, а о каком-то сериале, который они тихо обсудили и переключили канал.

– Почему? – шепчу. – Олеся, ну почему?

Она долго молчит, разглядывая свои пальцы. Потом говорит:

– Потому что я обещала.

– Кому? – меня реально трясёт. – Ему?!

– Своему, – поправляет она. – Мужу. Но через него и твоему, да. У нас там всё, сама понимаешь, как на ладони было. Он мне тогда прямо сказал: «Не вздумай жене его трепать. Пусть сам разбирается. А я не полезу в чужую семью».

Она криво усмехается.

– А я тогда дура была помоложе. Верила, что если баба в семью лезет – это она змея. Вот и не полезла.

Я облокачиваюсь на стол локтыми, прячу лицо в ладонях.

– То есть вы все там… – выжимаю из себя с трудом, – всё про него знали. А я одна…

– Ты была далеко, – пожимает Олеся плечами. – У тебя там живот, конфетки, консультации. Мы – там. Два разных мира.

– Расскажи. Всё, что знаешь.

– Лара… – Олеся морщится, явно не горит желанием. – Тебе точно это надо? Ты же потом не развидишь.

– Я уже не развижу, – перебиваю. – С того момента, как Люська рот открыла. Говори.

Она смотрит на меня пристально, словно взвешивает – выдержу или не выдержу. Потом решает, что уже поздно играть в гуманность, и отводит взгляд в сторону окна.

– Ну… давай по порядку, – говорит со вздохом. – Первая вахта. Твой тогда все уши прожужжал про тебя. Что молодую, красивую оставил, беременную. Поначалу вёл себя как примерный мужик. Фотку твою всем показывал, гордился.

– А потом?

– А потом… – Олеся пожимает плечами. – Потом начался обычный север. Холод, тьма, смены, мужики, которые через две недели начинают сходить с ума. Появилась у вас там одна… – она задумчиво щурится, вспоминая. – Светка, кажется. Или Светка – это другая… чёрт, неважно. Молодая, симпатичная, одна, без детей. Сначала они просто в компании зависали. У нас же там всё вместе: столовка, комнаты отдыха, общие пьянки по выходным.

Я сжимаю зубы так, что челюсть начинает ныть.

– И что? – поторапливаю. – Они… просто «зависали»?

– Слушай, – раздражённо бросает Олеся. – Ну ты ж взрослая женщина, а не девочка в розовых очках. Там по-другому не бывает. Сначала они вместе курить стали ходить. Потом одна смена он ей помогает, другая она ему отрабатывать приходит. Потом раз, и кто-то видел, что они из одной комнаты ночью выходили.

Мир вокруг меня сужается до её лица и стука моего сердца в ушах.

– Сколько это длилось? – спрашиваю хрипло.

– Месяц, – после паузы отвечает Олеся. – Может, чуть меньше. Я не календарь. У меня тогда свои тараканы маршировали.

– И все… – слова рвутся наружу, – все на вахте это знали?

– Да не то чтобы прямо все, – кривится она. – Но народ у нас рот не держит. Кто-то видел, кто-то догадался. У меня муж тогда тоже пару раз заикнулся. Типа: «этот твой Серёга, котрым ты мне вечно тыкаешь, он прикинь, жену беременную дома оставил, а сам местную за задницу щупает». Я его осадила, мол, меньше надо в чужие трусы заглядывать, когда у самого морда измазана. Но откуда бы он взял это?

Меня накрывает волной тошноты. Я не знаю, что делать с руками, куда девать глаза.

Они обсуждали меня там как байку: вот, мол, лошица, дома сидит, носки стирает и с пузом таскается.

– Почему ты мне тогда не сказала? – упрямо спрашиваю снова.

Олеся раздражённо дёргает плечом.

– Да потому что, Лар. Я тогда сама верила, что это «один раз», «первый и последний», «ну что с него взять, мужик, выпили». Мужики там так жопу себе морозили, что мне казалось, что если мозгами не поехал уже хорошо. А ты там, в своём мире, с пузом, с обоями, с колясками. И мы потом приехали, а у вас фото везде семейные, вы счастливые, лялька у вас родилась. Я и подумала: ну окей, он сам разрулил, сам решил, что ему надо.

Она вздыхает.

– И да, – добавляет, – я не хотела быть той самой змеёй, которая в чужой дом приносит это говно. Вы бы помирились, зажили дальше, а в итоге виноватой осталась бы я. Типа, без меня всё было хорошо.

Какая-то часть меня понимает эту логику. Большая часть, хочет швырнуть ей в лицо эту чашку.

– Значит, ты решила за меня, – шепчу. – Что мне лучше не знать.

– Не надо делать из меня демона, – устало отзывается Олеся. – Я сама тогда по уши в своём болоте была. Своего ловила по бабам, сопли наматывала. Свою семью не смогла спасти, а ты хочешь, чтобы я за твою отвечала.