Бывший муж. Ошибка прошлого

- 10 -

В спальню я захожу полная решимости.

Вроде всё как прежде. Тот же ковёр, тот же комод, кровать, на которой мы спали полжизни. Только я смотрю на всё теперь иначе, будто на чужой номер в гостинице.

Открываю шкаф, дёргаю дверцу резче, чем надо. Плечики звякают. Беру его рубашки, футболки, складываю на кровать. Руки дрожат, приходится прикусывать губу, чтобы не выругаться вслух.

За спиной слышу шаги. Сергей, конечно, не остался на кухне.

Он встаёт в дверях, опирается плечом о косяк, складывает руки на груди. Скользит по мне темным, недовольным взглядом.

– Ларис, – предостерегает меня . – Это эмоции. Потом пожале ешь.

Я молча беру с полки его джинсы, кидаю к футболкам. Носки сметаю кучей, вообще не разбирая. Ищу взглядом во что это всё положить. Разворачиваюсь к комоду.

Сергей уже догадался что именно мне нужно и сам вытаскивает из-под кровати свою дорожную сумку.

– Успокойся, – продолжает, протягивая ее мне. – Мы нормально поговорим. Времени у нас много, никто нас никуда не гонит. Пошли ужинать.

– Ешь сам, – отрезаю, даже не глядя на него.

Дергаю молнию, сумка раскрывается. Я начинаю запихивать вещи внутрь. Методично, немного рваными движениями, но в целом достаточно аккуратно, чтобы самой от себя не тошнило.

– Лар, – он делает шаг ближе ко мне, – я серьёзно. Ты сейчас просто злая. Утром проснёшься и будет совсем другая картинка.

– Картинка, Серёж, – отвечаю резко, – изменилась девятнадцать лет назад. Мы просто сейчас к ней подтянулись.

В этот момент дверь в спальню открывается шире, и в проёме появляется Таня. В руке телефон, а на лице легкое замешательство.

– Предки, мы есть будем? – она окидывает нас взглядом. – И что у вас… – замирает, видя сумку и ворох отцовских вещей на кровати. – Ого. А это у нас что за выселение?

Секунду я колеблюсь. Можно сказать «ничего», «папа на дачу переезжает», «выйди и не лезь». Но линии уже пересечены.

– Папа мне изменял, – выдаю спокойно. – И мы с ним разводимся.

В комнате наступает тишина такая, будто звук выключили.

Таня часто моргает. Смотрит на меня, на отца, снова на сумку.

– Чего? – спрашивает наконец. – Мам, это шутка такая, да?

Сергей резко разворачивается ко мне.

– Обалдеть, Лариса, – выдыхает зло. – Ты совсем, что ли? При ребёнке вот это вот, сейчас?

– Она не ребёнок, – отрезаю. – Она имеет право знать, что происходит.

– Она имеет право не слышать, как её мать на эмоциях разносит семью к чёртовой матери, – бросает разгневано Сергей. – Ты сейчас не просто мне мстишь, ты её под раздачу подставляешь.

– Я не… – начинается Таня, голос у неё ломается. Она нервно поправляет хвост, потом, наоборот, распускает волосы. – Подождите. Пап, ты… правда изменял?

– Тань, – он пытается смягчить тон, – это было сто лет назад. До тебя, грубо говоря. Мы…

– Было, – перебиваю. – И он мне об этом врал. Всё это время.

Таня прикусывает губу, смотрит на Сергея, как будто впервые видит.

– Класс, – произносит она глухо. – Просто супер. Спасибо, что выбрали вечер честности именно сегодня...

– Так, – Сергей рывком пододвигает к себе сумку. – Всё. Лара, хватит цирка при ребёнке. Хочешь меня выгнать, поговорим вдвоём.

– Я не хочу говорить вдвоём, – не соглашаюсь с ним. – Я решила. Я не буду жить с человеком, который меня предал.

– Ты сейчас всё закапываешь, – он повышает голос. – Понимаешь? Не только меня. Всё. Дом, нормальную жизнь, вот её тоже, – кивает на Таню. – И путь назад будет сложный, если вообще он будет.

– Думать об этом нужно было девятнадцать лет назад, – выдаю флегматично. – До того, как спал с другой бабой и врал мне в глаза. А может и не с одной, а может и год назад. Я теперь уже во всё поверю, Серёж..

Муж сжимает зубы. Потом резко наклоняется к кровати, начинает сам сгребать свои вещи в сумку. Рубашки летят, сворачиваясь в комки, джинсы, ремень. Ткань сумки под его рукой трещит.

Таня делает шаг вперёд, предлагает осторожно:

– Может… вы… ну… поговорите нормально? – она переводит взгляд с меня на него и обратно. – Ну вы же взрослые люди. Можно не кипятиться, а… я не знаю… психолог, терапия, развод – это же… это крайняя мера, да?

– Крайняя и вполне адекватная в данной ситуации, – киваю.

– Таня, выйди, – цедит сквозь зубы Сергей.

– Нет, – отвечает она упрямо. – Это вы с мамой тут двадцать лет вдвоём жили. А теперь, извините, это и моя жизнь тоже.

Губы у неё дрожат, но голос держит.

Сумка наполовину полная. Он вдруг прекращает швырять вещи, замирает, глубоко выдыхает. Подходит к Тане, берёт её за плечи.

– Слушай, – говорит мягче, – сейчас мама злится. Сильно. Имеет право. Я не спорю. Но если я сейчас уйду, – он переводит взгляд на меня, – всё. Назад дороги не будет. Потому что я себя знаю. Я не тот, кто ходит туда-сюда, как в магазин.

Он снова смотрит дочери в глаза:

– Я люблю твою мать, слышишь? – говорит жёстко. – Очень. Но если она сейчас решит, что я мусор, который надо вынести, я уйду. И назад не приду.

Отходит от Тани, делает шаг ко мне. Останавливается настолько близко, что я чувствую его сбивчивое дыхание.

– Лар, – тихо, уже только для меня, но Таня всё равно слышит. – Я тебя люблю. Подумай головой, а не обидой. Если я сейчас выйду из этой комнаты с этой сумкой... Ты уверена, что этого хочешь?

Он наклоняется чуть ниже, проводит невесомо пальцами по моей щеке. Смотрит, словно в самую душу.

– Ты правда хочешь всё разрушить? Именно сейчас? Из-за того, что всплыло дерьмо, которому двадцать лет?

Глаза у него злые и честные одновременно, и от этого, кажется, сложнее всего.

Таня стоит в дверях, прижав телефон к груди, как щит. На её лице смесь растерянности, паники и злости.

– Мам, – шепчет с мольбой. – ну скажи что-нибудь уже. Не молчи так.

Горло сжимает. Стою между двух огней. Одна моя фраза сейчас и всё действительно пойдёт по другому сценарию.