Бывший муж. Ошибка прошлого

- 11 -

Сергей молчит ещё пару секунд. Потом резко отпускает мои плечи.

– Ладно, – бросает. – Решила так. Окей.

Он наклоняется, дёргает молнию сумки до конца, рывком закрывает её, поднимает. Плечо под тканью напрягается, челюсть сведена.

– Пап… – шепчет Таня, но он только хмуро кивает ей, даже не пытаясь улыбнуться.

– Не переживай, – говорит коротко. – Я никуда из города не деваюсь. Если что на связи.

Проходит мимо нас, почти касаясь меня краем плеча. От его тепла меня передёргивает. Через секунду слышу тяжёлые шаги по коридору, скрип вешалки, щелчок замка.

Кто-то из нас ещё мог бы что-то сказать. Я – «остановись». Он – «подумай». Но никто не говорит.

Входная дверь хлопает так громко, что дрожат зеркала в шкафу. Я почти физически ощущаю, как этот звук обрывает нашу привычную жизнь.

Тишина после хлопка такая, что в ушах звенит.

Таня первой подаёт голос. Она садится на край кровати, суматошно засовывает волосы за уши, хотя они тут же падают обратно.

– Класс, – шепчет. – Просто… охрененно.

Я опускаюсь рядом, но не слишком близко. Не знаю, потянется она ко мне или отодвинется.

– Тань… – начинаю, но она вскидывает руку.

– Не сейчас, ладно? – говорит. Глаза блестят, но она упрямо не моргает. – Я… я пытаюсь понять, что вообще произошло.

Несколько секунд мы просто сидим и слушаем, как в квартире слишком громко тикают часы.

– Ты знала давно? – вдруг спрашивает она. – Или это вот прям сегодня стало известно?

– Сегодня, – отвечаю честно. – Точнее… – вздыхаю. – Несколько дней назад Люська мне сказала. Я не поверила. Потом встретилась с Олесей. И…

– И всё, – заканчивает за меня Таня. – И понеслась.

Она стискивает в руках телефон, пальцы белеют.

– Мам, – она поворачивается ко мне, в голосе раздражение, страх и отчаяние вперемешку. – А нельзя было… я не знаю… сначала с ним нормально поговорить? Без этих «собирай вещи» и «я с тобой развожусь» при мне?

Я сглатываю.

– Мы разговаривали, – отвечаю тихо. – До этого. На даче. Я спрашивала. Он врал. В глаза.

Таня морщится.

– Может, он боялся, – бросает в волнении. – Что ты вот так и сделаешь. И, как бы… не ошибся.

Сказано жёстко, но я понимаю, откуда это.

– Танечка, – я осторожно тянусь, кладу руку ей на колено, она не отстраняется, уже хорошо. – Я не отказываю тебе в праве любить папу. И не говорю, что он во всём плохой. Он… – голос дрожит, – он классный отец. И был мне… очень близким человеком.

– Был, – повторяет она, словно проверяя это слово на вкус. – А теперь?

– Теперь он мужчина, который меня предал, – произношу спокойно. – И двадцать лет делал вид, что ничего не было.

Она прикрывает глаза, проводит ладонью по лицу.

– Мам, – шепчет. – У нас… у меня было всё нормально. Понимаешь? Полная семья. Не как у половины класса – «мама и отчим», «мама и её новый мужчина», «папа по выходным». Я правда радовалась, что у меня вы оба. Что мы… ну… нормальные.

У меня внутри всё сжимается.

– Я знаю, – говорю. – Я тоже радовалась.

– Мы же… – она нервно улыбается, но губы дрожат, – реально классно жили. Ну, с поправкой на то, что вы иногда ругались из-за ерунды и ты могла орать, что мы тебе по дому не помогаем. Но вы-то… вместе. Мы ездили вместе отдыхать, помнишь? Турция, вот эта дурацкая анимация… папа, который залез на детскую водную горку со мной из-за того что я одна боялась ехать, застрял там... и потом ещё неделю хромал…

Я невольно улыбаюсь через слёзы.

– Помню.

– И на Новый год, – продолжает она, будто цепляется за эти картинки, – вы вдвоём готовили, спорили из-а того, куда елку лучше поставить. Папа шутил, что ее всё равно скоро выкидывать, а ты тут все по фэншую расставляешь...

Она замирает, смотрит на меня.

– Для меня он идеальный был, понимаешь? Вот прям… образец. Что мужик должен быть вот такой. Что если папа мой есть, значит, и нормальные мужья существуют.

Сердце у меня болит почти физически.

– Таня…

– И теперь, – перебивает, голос срывается, – я сижу и думаю: а что из этого было не по-настоящему? Это всё враньё? Вот эти поездки, шутки, ваша любовь? Ты же сама всегда говорила, что у вас крепкая семья.

Слёзы выступают на глазах, она моргает, но одну всё-таки не успевает поймать, она скатывается по щеке.

– Я не говорила, что он идеальный, – напоминаю. – Я говорила, что он… наш. Любимый.

– Наш кобель, да? – зло усмехается она и тут же всхлипывает. – Прости, но… у меня в голове сейчас всё ломается.

Я подтягиваю её ближе, и в этот раз она не сопротивляется. Утыкается носом мне в плечо. Я глажу её по волосам, и в какой-то момент не выдерживаю. У самой льются слёзы.

– Я не хотела разрушать твой мир, – шепчу сдавленно. – Честно. Но он разрушился не сегодня. Он разрушился тогда, когда он сделал то, что сделал.

– Но ты же… – она отстраняется, глаза у неё красные, – ты же могла… не узнавать. Не копать. Ну да, тётя Люда ляпнула, ну да, там кто-то шепнул. Можно было… ну не знаю… сказать: «прошло и прошло».

Говорит то, что я сама себе шептала все эти дни.

– Можно было, – признаю. – И очень большая часть меня хотела так сделать. Правда. Просто закрыть уши. Но есть другая часть, которая не согласилась. Та, которая не хочет жить с человеком, который так легко делает из меня последнюю, кто знает правду о своей жизни.

– Но ведь… – Таня глотает слезы, – это же было до меня… до всего…

– Да, – киваю. – Но врать он продолжал и после. И вот это для меня хуже всего.

Дочь отводит взгляд.

– Я не знаю, на чью сторону вставать, – тихо говорит. – Вы оба правы и оба… как будто не правы. Для меня папа не только тот мужик с вахты. Для меня он тот, кто меня из бассейна вытаскивал, когда я там захлёбывалась. Кто меня на танцы меня возил и на экзамены.

Я слушаю и чувствую, как меня накрывает волной вины.

– И ты, – продолжает она, – тоже… ну… не стерва какая-то. Я вижу, что тебе правда больно. Но я… – она беспомощно разводит руками, – я не знаю, что мне теперь делать. С кем жить? Как к вам относиться?