Бывший муж. Ошибка прошлого

- 15 -

Таня шуршит по квартире, то примеряет очередное платье, то сверяется с телефоном.

– Это слишком? – в десятый раз выходит ко мне в зал и крутится. На ней короткое чёрное платье, колготки в сеточку и блестящие стрелки на веках.

– Для бабушки – да, – говорю честно. – Для подружек на Новый год нормально. Только сверху хоть что-то надень, не позори мать, – киваю на её куртку-коротышку. – У нас всё-таки зима, а не Майами.

– Мам, ну мы же не на улице будем, – закатывает глаза. – Мы доедем на такси, а в клубе тепло.

Вздыхаю. Сложно свыкнуться с мыслью, что твоя дочь уж выросла.

– Ладно. Только скинешь мне геопозицию, когда приедете, – произношу смиренно. – И на звонки отвечай.

– Да знаю я, – ворчит она, но подходит и обнимает меня мельком. – Мам, ну не переживай, всё норм будет.

Я поправляю ей воротник, приглаживаю волосы, хотя она тут же отдёргивается:

– Не трогай! Я только уложила!

Потом хватает блеск для губ, маленькую сумочку, бегло смотрится в зеркало в прихожей.

– Я красавица? – спрашивает с надеждой.

– Угу, – киваю. – Только веди себя прилично.

– Как ты в мои годы? – прищуривается Таня.

– Лучше, – отрезаю.

– Ладно, – хмыкает она. – Я побежала. С Новым годом, мам.

Она целует меня торопливо в щёку и выскальзывает за дверь. Хлопает ею так, что в коридоре дрожит вешалка. Я слышу, как она на ходу звонит кому-то, смеётся, говорит «уже бегу».

Через пару минут в квартире становится тихо.

Я стою еще какое-то время посреди прихожей. Потом выдыхаю, закрываю замок, возвращаюсь на кухню.

На столе грустно притаилась миска с нарезанными огурцами и колбасой. Я решила, что оливье всё равно сделаю. Потому что праздник, потому что так «надо». Так делалось всю мою сознательную жизнь и так должно быть и дальше.

Я режу картошку, кубики получаются кривые. Через несколько минут понимаю, что смотрю не на доску, а в окно. Темнота за стеклом, в окнах напротив мелькают гирлянды, силуэты людей. Иногда вспыхивают салюты.

Я отворачиваюсь. От вида нарезанных овощей начинает подташнивать.

«Вот он, мой одинокий Новый год, – думаю. – Я, оливье, телек и сообщения от Тани: “всё норм, не жди”».

Наверное, многие женщины мечтают: «Вот бы одна, тишина, никто не орёт, можно сериал включить, масочку намазать».

Я мечтала тоже. Но не так...

Телефон лежит на подоконнике. Вибрирует. Наш чат с подругами: «С Новым!» «Кто где?» «У нас уже салют».

Даже Люська объявилась. Написала днём длинную простыню с извинениями, я её даже не открыла.

Я беру телефон в руки. Открываю контакт «Аня (работа)». Аня звала к себе: «Приходи, у нас будет весело, гусь с гречкой, дети, шум, у мужа холостой друг придет».

Палец зависает над кнопкой вызова. Я почти вижу, как прихожу к ним, как они с мужем в обнимку, смеются, добрые, искренние. И я с вымученной улыбкой сижу на кухне и рассказываю в третий раз, как «мы цивилизованно разошлись».

Кладу телефон обратно. Не хочу так.

Хожу по кухне кругами. Открываю холодильник, закрываю. Достаю горошек, ставлю обратно. Включаю телевизор, а там уже идут какие-то концерты, люди в блестящих костюмах орут в микрофоны про счастье. Выключаю.

Одиночество, оно даже не в том, что физически никого нет рядом. Оно в том, что не знаешь, куда себя деть. К кому принести вот это всё, что внутри копится.

Телефон снова вибрирует. На экране высвечивается: «Игорь (лифт/ёлка)».

Я несколько секунд просто смотрю на экран. Варианты в голове переключаются, как в калейдоскопе: сбросить, не взять, написать «извините, не могу», сделать вид, что отошла от телефона.

Большая часть меня автоматически тянется к привычному: «не высовывайся, не надо, так спокойнее, сидим дома, ты же приличная разведённая женщина, а не барышня на выданье».

Но другая часть вспоминает лифт, его спокойный взгляд и такую знакомую боль во взгляде.

Палец будто сам нажимает «принять».

– Алло, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

– Лариса, добрый вечер, еще раз, – произносит он с легкой улыбкой в интонации. – Я вовремя или уже поздно и вы успели меня мысленно послать?

Я непроизвольно улыбаюсь.

– Мысленно я сегодня многих послала, – честно признаюсь. – Но вы пока в зелёной зоне.

– Это радует, – отвечает он. – Я тут, как и обещал, звоню не для давления, а для напоминания. До Нового года три часа. Предложение с рестораном всё ещё в силе.

Я смотрю на миску с наполовину нарезанным салатом. На скупо нарезанные кружочки огурца.

Игорь замолкает на секунду.

– Лариса, – добавляет мягко, – вы ничего мне не должны. Можете просто сидеть со мной и молчать, если захочется. Я просто… предлагаю другой вариант вечера.

Я делаю вдох. Потом выдох. Смотрю на своё отражение в чёрном стекле окна: вытянутое лицо, собранные кое-как волосы, уютный, но убойно не праздничный домашний свитер.

Я вообще-то хотела не вот этого. Я хотела просто жить со своим мужем. Но его рядом нет... А жизнь продолжается.

– Хорошо, – говорю, и сердце делает странный прыжок. – Я… попробую другой вариант вечера.

– Это «да»? – уточняет он. В голосе слышится удивление, но без восторженной детскости.

– Это «да», – подтверждаю. – Только мне нужно время собраться.

– Час у вас точно есть. Я зайду в половине одиннадцатого. Подойдёт?

– Подойдёт, – киваю, хотя он этого не видит. – Только… – заминаюсь, – вы уверены, что ваши друзья нормально отреагируют на то, что вы придёте не один, а с какой-то… Ларисой из лифта?

– Лариса из лифта звучит лучше, чем Игорь с ёлкой, – спокойно говорит он. – До встречи.

Мы отключаемся. Я некоторое время стою на кухне с телефоном в руке. Внутри одновременно холодно и жарко, как будто кто-то открыл окно и включил батарею на максимум.

Потом вдруг резко двигаюсь.

Оливье отправляется в холодильник, нож в раковину. Салат подождёт до завтра. Или до следующей жизни.