Бывший. Никогда не прощу!

Глава 4

Я глубоко вдохнула, воздух показался мне ледяным, обжигающим лёгкие, будто я проглотила зимний ветер. Сделала шаг вперёд, каждый мускул напрягся, словно я ступала по тонкому канату над пропастью. Подошла к столу, на который он с презрительной небрежностью бросил свои грязные бумажки — смятые, испачканные чернилами, будто сами они были пропитаны его злобой.

Тошнота подкатила к горлу.

В зале царила абсолютная тишина, такая густая, что, казалось, её можно было разрезать ножом. Она давила на уши, на виски, на сердце, заставляя его биться медленнее, тяжелее, как барабан перед казнью. Я чувствовала взгляды — десятки пар глаз, вонзающихся в меня, словно раскалённые иглы. Шокированные, с широко раскрытыми зрачками, в которых отражался ужас. Испуганные, будто я была бомбой, готовой взорваться. Ожидающие, затаившие дыхание, ждущие моего следующего шага, крика, моих слёз. Но я не дала им этого.

Словно сквозь вату слышала приглушённые всхлипы — тонкие, рваные звуки, доносящиеся откуда-то из глубины комнаты. Возможно, это была сестра, её всегда выдавали эти короткие, судорожные вздохи, когда она пыталась сдержать слёзы. А может, кто-то из гостей, кто не смог вынести напряжения этой сцены.

Но громче всех, пронзительнее всех, было тихое всхлипывание у меня за спиной — моей дочери. Её маленькие ручки, ещё секунду назад цепко державшиеся за мою ногу, медленно ослабили хватку, дрожащие пальчики скользнули вниз. Я не видела её лица, но знала: её большие глаза, полные слёз, смотрели на меня с отчаянной надеждой, с мольбой о том, чтобы всё это оказалось страшным сном. А затем мама, моя мама, осторожно забрала её. Я почувствовала лёгкое движение воздуха, услышала шорох её платья, когда она присела, чтобы взять малышку на руки.

Я не обернулась. Не могла. Но знала: мама прижала её к себе, обнимая так крепко, как только могла, её тёплые ладони гладили её по спине, а губы тихо шептали что-то успокаивающее — может быть, старую колыбельную, которую она пела мне в детстве. Она укачивала её, защищая, оберегая, как когда-то оберегала меня, пряча от всех бед этого мира в своих объятиях. Внутри сжалось от благодарности за то, что она была здесь.

Сжала челюсти так сильно, что зубы скрипнули, и разгладила пальцами скомканные бумаги, будто пыталась стереть с них весь этот абсурд. Мои движения были медленными, почти механическими. Тест ДНК. Бумаги на развод. Нечто грязное в них, нечто мерзкое липло к моим рукам, будто сами страницы были пропитаны грязью его намерений. Но я не чувствовала боли. Не чувствовала ничего, кроме странной, холодной пустоты, растекающейся внутри, как чернила в воде.

Я перевернула страницу, пробежалась глазами по строчкам. Слова сливались в чёрные пятна, расплывались перед глазами, как будто мой разум отказывался их принимать. Цифры. Даты. Печати. Громкое «0%» почти выжгло мне сетчатку, яркое и ядовитое, словно кислота, но внутри всё равно было пусто. Ни гнева, ни отчаяния — только эта звенящая, ледяная пустота.

Не хотела понимать. Но и не отвергала. Я просто приняла. Как принимают неизбежное — молча, без борьбы, без слёз. Медленно подняла голову, чувствуя, как волосы скользят по плечам, и посмотрела прямо на пока еще мужа. Мои губы дрогнули, и я усмехнулась — коротко, сухо, с едва уловимой насмешкой.

– Даже так?

Рома поймал мой взгляд, и я увидела, как его глаза, полные самодовольства, вдруг расширились от удивления. Его ухмылка дрогнула, словно маска, готовая треснуть. Он ожидал чего угодно — моих криков, слёз, унижений. Но не этого. Секунду назад он наслаждался своей победой, упивался ею, словно хищник, загнавший добычу в угол. Но теперь эта победа ускользала у него из рук, растворялась в воздухе, как дым. И это бесило его — я чувствовала это в его напряжённой позе, в том, как его пальцы сжались в кулаки.

Я сложила бумаги пополам, небрежно, как ненужную квитанцию, как что-то мелкое, незначительное, недостойное моего внимания. Мой жест был лёгким, почти ленивым, но в нём сквозило презрение, которое я даже не пыталась скрыть.

– Я всю жизнь думала, что ты мужчина, – мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен раскату грома. – А ты повёл себя, как мстительный мальчишка. Притащил сюда эту подделку. Долго видимо ее на принтере печатал.

Посмотрела на него снова, и в моих глазах не было ни страха, ни боли — только холодная, острая насмешка. И в этот момент я знала: он проиграл. Не потому, что бумаги были фальшивыми, а потому, что я не дала ему того, чего он хотел больше всего — моей слабости.

Я сжала бумаги в кулаке, так сильно, что почувствовала, как тонкая бумага сминается в моих пальцах, её края остро врезаются в кожу, оставляя едва заметные следы. Мои ногти впились в ладонь, но я не ощутила боли — только жар, разливающийся по венам, как адреналиновая волна.

С силой, с яростью, которую я до того момента держала в узде, запустила этот мятый комок прямо ему в грудь. Бумаги ударились о его безупречно выглаженный пиджак с глухим шорохом, разлетелись на части и осыпались на пол, закружившись у его ног в каком-то нелепом, хаотичном танце.

Роман моргнул. Его глаза, всегда такие самоуверенные, на долю секунды расширились, и я уловила в них проблеск замешательства — редкий, почти невозможный для него. Он застыл, глядя на меня, как будто время на мгновение остановилось. Он не ожидал, что я не сломаюсь под тяжестью его обвинений, не упаду на колени, не начну плакать, умолять, рыдать перед всеми этими людьми, оправдываться за то, чего не совершала.

Впрочем, Рома быстро спрятал это замешательство, как всегда делал. Его губы изогнулись в новой ухмылке, той самой, что я ненавидела годами — лживой, скользкой, полной яда. Он поправил лацкан пиджака, будто ничего не произошло, будто эти бумаги не были его билетом к триумфу, который я только что разорвала в клочья. Этот жест был таким знакомым, таким отрепетированным, что я чуть не рассмеялась от абсурдности момента.

– Ты вообще зачем сюда пришёл? Чтобы унизить меня? – мой голос звучал глухо, но в нём сквозило презрение. Каждое слово произносила медленно, намеренно, словно вбивая гвозди в его самодовольство.