Бывший. Никогда не прощу!

Глава 7

Роман

Дверь захлопнулась за Настей с глухим стуком, и этот звук пронзил меня насквозь, как ржавый гвоздь, вбитый прямо в грудь. Я замер, прислушиваясь, как её шаги удаляются по лестничной площадке — каждый удар каблуков по ступеням бил по башке, как приговор, жёсткий, окончательный, без права на помилование. Когда звук растворился в ночной тишине, меня сорвало с цепи.

Я метнулся в гостиную, как раненый зверь, которому только что вырвали кишки, и швырнул бутылку в стену со всей дури. Осколки разлетелись, сверкая в тусклом свете лампы, как мои гребаные нервы, разорванные в клочья.

Меня трясло от ярости, грудь горела, как будто туда плеснули бензин и поднесли спичку, а дыхание вырывалось тяжело, шумно, с каким-то надрывным хрипом. Я прошёлся по комнате туда-сюда, не находя себе места, задыхаясь от злости, что рвала меня на части.

– Сука! – заорал в пустоту, чувствуя, как голос срывается, а горло дерёт, как наждачкой.

Как она, мать её, посмела смотреть на меня так — холодно, свысока, с этим её мерзким, презрительным равнодушием? Будто это я тут говно, будто это я всё развалил, а не она, лживая дрянь!

Я любил её. Я, мать её, боготворил эту девку, носил на руках, как чёртову принцессу. Она досталась мне чистой, невинной, девчонкой, которую я хотел так, что башню сносило, до дрожи в руках, до боли в мышцах.

Никого я так не желал, никого так не любил, как эту дрянь, что сейчас ушла, бросив мне в лицо своё «ты умер для меня». Добивался её, дрался за неё, думал, что это навсегда, а она… она мне рога наставила, дочку нагулянную подсунула, и теперь я стою тут, как последний лох, с огромной дырой в грудине.

Схватил её любимую дурацкую вазу с цветочками и швырнул её в телевизор. Экран треснул с хрустом и я зарычал от бешенства и боли, которые не мог вынести.

Метнулся к шкафу, где лежали её оставшиеся шмотки, и начал вышвыривать всё подряд — платья, кофты, её чёртовы духи, что пахли, как она, — всё полетело на пол, я топтал это ногами, рвал, орал, пока глотка не пересохла.

После ударил кулаком по стене, раз, другой, пока костяшки не закровили, но эта боль была мелочью против того, что разрывало меня изнутри.

Изменяла. Она мне изменяла!

Эта мысль засела в башке, как ржавая заноза, жгла мозги, отравляла всё, что осталось от моей души. Я вспоминал её улыбки другим мужикам, как она прятала взгляд, когда телефон пиликал, как торопилась его убрать, стоило мне зайти. Я не слепой, всё видел, но гнал эти мысли, потому что любил её, мать её, до одури любил!

А Сашка…

Достал из холодильника новую бутылку и открыв ее, сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но ком в груди только рос.

Не моя. Не моя дочь!

Каждое воспоминание о ней теперь было как удар под дых. Её смех, как она обнимала меня своими маленькими ручонками, как засыпала у меня на груди, доверчиво прижимаясь.

А ведь моя мама сразу сказала, ещё когда она родилась: «Ром, она на тебя не похожа, глаза чужие».

Я рявкнул на неё, велел заткнуться, думал, что она несёт херню. Но с годами… я стал замечать. Эти мелкие черты, что не мои, этот взгляд, который не от меня. И Настя — такая красивая, что у мужиков слюни текли, я видел их взгляды, видел, как они пялятся, как она улыбается в ответ, а я терпел, потому что думал, что она моя!

Рухнул в кресло, вцепившись руками в волосы, и зарычал. Она предала меня. Лишила всего, во что я верил. Я хотел её уничтожить, хотел, чтобы она испытала ту боль, что сейчас жрала меня, но когда вспомнил её глаза — полные презрения, без капли вины, — что-то внутри надломилось.

Я не увидел в ней раскаяния, только ненависть, и это убивало меня сильнее всего. Потому что я всё ещё любил её. Любил ту девчонку, что была когда-то моей, чистой, невинной, которую я хотел до безумия. Но той Насти больше не было…

– Твою мать, Настя… как ты могла? Какого чёрта ты с нами сделала? – выдохнул я хрипло, глядя в пустоту, где ещё витал её запах.

Ответом была тишина — и моё собственное, рваное дыхание.

Злость душила меня, выворачивала наизнанку. Я хотел отомстить ей, раздавить, заставить почувствовать хоть каплю той невыносимой боли, что разъедала меня изнутри.

Именно поэтому я и притащил ту девку на свадьбу Вики. Подцепил её в клубе, в какой-то прокуренной забегаловке, где музыка долбила по ушам, а алкоголь был дешёвый и палёный. Она была размалёванная, вызывающая, пошлая — идеальная приманка, чтобы ударить Насте по её гордости.

Я хотел, чтобы она увидела её рядом со мной, чтобы её скрутило от унижения, как меня скрутило, когда я держал в руках этот проклятый тест ДНК. Я хотел, чтобы она подавилась своим презрением, чтобы её красивые глаза, наполнились той же грязью и стыдом, что жгли меня. Но она не сломалась. Она смотрела на меня так, будто я пустое место, будто всё, что я сделал, было жалкой попыткой обратить на себя внимание, и это только больше разожгло мою ярость.

Последующие дни прошли в пьяном угаре. Я пил много, даже слишком — каждое утро начиналось со стакана, каждая ночь заканчивалась бутылкой. Таскался по клубам, сменяя их, пытаясь заглушить боль, что сжигала грудь. Я хотел забыть, вырвать её образ из башки, но она плотно там засела.

Даже притащил домой какую-то дешевку, с томным взглядом и липким запахом приторных духов, смешанным с потом. Она хихикала, быстро скинула шмотки, рухнула на кровать и потянула меня за собой. Я поддался, механически, как робот, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Мои руки двигались по привычке, губы коснулись её шеи, и в этот момент сердце кольнуло так, что я задохнулся.

Это была не Настя. Не её кожа, не её запах, не её тело.

Закрыл глаза и прохрипел в её волосы:

– Настя…

Девка замерла, подняла голову и уставилась на меня, обиженно выдохнув:

– Ты чего, вообще? Меня Лера зовут.

Я протрезвел в секунду. Сердце заколотилось, как будто кто-то бил в него кулаком, и я грубо оттолкнул её, перекатившись на другую сторону кровати.