Цепная реакция

Глава 10: соль глубин

Холод. Не просто холод сырости, а пронизывающий до костей, вечный холод каменных чревец города. Темнота была абсолютной, густой, как смола. Кай плыл в ней, не чувствуя своего тела, только боль – глубокую, разлитую по всему существу. Она была единственным доказательством, что он еще жив. Его волокли. Грубо, с рывками, по неровному камню. Рука, схватившая его за обгоревший воротник, была единственной – мощной, железной, не знающей жалости. Рука Шрама.

Они падали. Не в пропасть, а в яму, в колодец, заполненный ледяной, вонючей жижей. Удар выбил остатки воздуха из легких. Гнилая вода хлынула в рот и нос, горькая, соленая. Кай захлебнулся, слепо барахтаясь. Его протез цеплялся за скользкие камни. Шрам рядом хрипел, плевался, его дыхание было хриплым, прерывистым.

"Вставай, гасильник!" – рык Шрама прозвучал прямо над ухом, оглушая. Его единственная рука снова вцепилась в Кая, вытаскивая из воды, швырнула на какую-то относительно сухую плиту. "Умрешь здесь – я твои кости на сувениры пущу!"

Кай лежал на спине, сотрясаясь от кашля. Его единственный глаз ничего не видел. Только тьма. Его тело было одной сплошной раной. Тепловизор Крота, сканер Шрама – все погибло в бункере. Он был слеп, глух ко всему, кроме стона собственного тела и хрипов Шрама. И соли. Соленой воды на губах. Соленого пота. Соленых слез отчаяния, смешивающихся с грязью.

Шрам копошился рядом. Послышался скрежет зажигалки. Маленькое, дрожащее пламя осветило крошечный кусочек ада. Они были в узкой расщелине, заваленной обломками. Стены блестели влагой и какими-то белесыми налетами. Соль? Известняк? Вода в яме была мутной, с радужной пленкой масел. Под ногами – слизь и кости. Крысиные? Человеческие?

Шрам осветил свое лицо. Хромированная пластина была поцарапана, под ней сочилась темная жидкость. Его синий кибер-глаз был мертв – черная, бездонная дыра в искалеченном лице. Живой глаз горел лихорадочным огнем боли и ненависти. Он смотрел на Кая, как на последнюю каплю воды в пустыне, которую нельзя выпить.

"Ты... ты спалил мой глаз," – прошипел он, не обвиняя, а констатируя факт. "Окончательно. Теперь я слеп по-настоящему. Как и ты, сучонок." Он засмеялся, звук был страшным. "Компания."

Он сунул зажигалку в трещину в камне, создав подобие факела. Пламя осветило его обрубок плеча – обгорелые провода, рваную плоть. Он порылся в рюкзаке, который чудом сохранил, вытащил грязный бинт и бутылку с мутной жидкостью (дезинфектант? Самогон?). Стал перевязывать культю, стиснув зубы от боли. Кай видел, как дрожат его руки.

"Почему?" – хрипло спросил Кай, указывая на воду. "Соль?"

"Дренаж," – сквозь боль выдавил Шрам. "Старые стоки. Отходы с верхних уровней. Химикаты. Соли. Все, что Омникорп сливает в землю. Здесь, внизу, это оседает. Как и мы."

Он закончил с перевязкой, тяжело дыша. Пламя зажигалки коптило, освещая его измученное, злобное лицо.
"Они... они не всегда были такими," – вдруг сказал Шрам, его голос потерял металлическую твердость, став просто усталым, сломанным. "Раньше... это был завод. 'СибирьХим'. Кормил весь район. Отец там работал. Мать... в детсаду при заводе." Он ткнул пальцем в темноту, куда-то вверх. "Потом пришла Омникорп. Купила. Обещала рай. А принесла... это." Он плюнул в соленую лужу. "Завод закрыли. Технологии вывезли. Людей... уволили. Кого-то – убрали. Чтобы не болтали. Отца. Мать. Сестру... маленькую." Его единственный глаз стал мокрым. Не от боли. От памяти. "Они сливали отходы прямо здесь, под нами. Отравляли воду. Землю. Людей. Я... я пытался бороться. Тогда. Они поймали. Сделали... *это*." Он постучал костяшками по хромированной пластине на лице. "Часть оплаты. За молчание. За службу в их охране. Падальщиком."

Кай молчал. Его собственная ненависть к корпорации, абстрактная и ярая, вдруг обрела человеческое лицо. Лицо Шрама. Искалеченное. Опустошенное. Озлобленное. Его "искра" спалила генератор. Искра Шрама горела медленнее, но глубже, десятилетиями, отравляя его самого.

"Потом я сбежал. Собрал таких же... отравленных. Обиженных. 'Ржавые Легкие' – это не просто название. Это диагноз. От их химии." Шрам поднял голову, его живой глаз впился в Кая. "И ты... ты принес им смерть. Своей искрой. Ты сжег последнее, что у нас было. Но ты... ты *умеешь* жечь их."

"Я... я не хотел..." – начал Кай.

"Хотел или нет – неважно!" – Шрам внезапно рванулся вперед, схватив Кая за грудь обрубком руки и здоровой кистью. Его дыхание, зловонное и горячее, било в лицо. "Ты живешь! Сквозь взрывы, пули, огонь! Ты как таракан! И они... они *боятся* таких! Тебя! Твоей живучести! Твоей... ярости!" Он тряс Кая, как тряпку. "Ты будешь жечь их для меня! Будешь жечь, пока не сгорят дотла! Или я сам тебя здесь, в этой яме, разорву голыми руками! Понял?!"

Кай видел в его глазу безумие. Отчаяние. И страшную, всепоглощающую потребность в мести, которая теперь была единственным, что удерживало Шрама от падения в бездну. Он был не союзником. Он был цепью. И якорем. Привязанным к трупу его прошлого.

Кай кивнул. Слабо. Что еще он мог сделать? Бежать? Куда? В соляную тьму? Умереть? Его собственная искра, казалось, почти погасла под грузом боли и вины. Но она еще тлела. Глубоко. Тлела ненавистью к Мороз, к Омникорп, к этому миру, который превратил всех в монстров.

Шрам отпустил его. Отполз к своему факелу-зажигалке. Вытащил из рюкзака смятую упаковку питательной пасты. Отломил кусок, сунул в рот. Потом швырнул упаковку Каю.
"Жри. Нам нужны силы. Чтобы выбраться. Чтобы жечь."

Кай взял пасту. Она была безвкусной, как глина. Он жевал, глядя в темноту своим единственным слепым глазом. Соль на губах напоминала вкус слез. Его и чужих. Он был в аду. Но ад, как оказалось, имел выход. И этот выход вел не вверх, к свету, а вглубь тьмы. К огню. Который он должен был нести. Не для надежды. Для мести. Ради Шрама. Ради Рейны. Ради себя. Пока искра не погаснет окончательно, или не разгорится в очищающий пожар.

Где-то высоко над ними, в мире неона и смога, Мороз, наверное, уже составляла отчет об их гибели. Пусть думает. Пусть надеется. Они были в соляных глубинах. В самом сердце гнили. И отсюда, из самой низшей точки, можно было поджечь все.