Что было ,что будет , чем сердце успокоится .

Продолжение пятнадцатой главы.

Мы сидим с Климом за самым дальним столиком уютной, насквозь пропитавшейся запахами  кофе, шоколада  и ванили  кондитерской. Посетителей не много,   это почти все дети с нянями. Мы смотримся наверное несколько чужеродно в этом царстве конфет и пироженых . Во всяком случае Клим с его широченными плечами обтянутыми коричневой, грубой кожей куртки, с малюсенькой, белой чашечкой кофе в больших, сильных руках привлекает всеобщее внимание. Молоденькие няни громче чем положено  разговаривают со своими маленькими подопечными, часто поглядывают на мужчину, пытаясь привлечь внимание великовозрастного сластены.

А сам " сластена" сидит строго сдвинувши брови и глаз от тарелочки с эклерами не поднимает.

Злость бродит во мне большой,   косматой собакой. Даже съеденные сладости не помогают мне расслабиться. Молчание затягивается. Поняв, что Клим от чего-то не спешит начать обещанный им самим же разговор, тяжело вздыхаю и начинаю говорить сама.

- А, что это мы маскируемся ? За самый дальний столик сели ? Наверное боишься, что Дерюжинская следом прибежит? - в моем голосе так много насмешки, что наверное ее можно размешать маленькой ложечкой вынутой из кофейной чашки.

Клим медленно поднимает   взгляд синих глаз. Я уже и забыла какое действие могут  оказывать на мое состояние   эти бездонные, темно-синие глаза. Меня словно в воронку омута закручивает и тянет на дно. Боюсь, что бывший муж поймет мое истинное настроение   и поэтому  глаз не опускаю, а смотрю на него в упор. Синее и черное сплетается в причудливом узоре. Мы словно пытаемся заглянуть в душу друг друга, разглядеть, что там на самом дне таится? Сидим неподвижно несколько минут, в гляделки играем.

Первым не выдерживает Клим, отворачивается и синие омуты выплескиваются на молоденькую, пухленькую няню, что пытается вытереть салфеткой чумазую  мордашку смуглого, подвижного   мальчугана. Девушка изумленно распахивает глаза, яркий румянец заливает зарей ее пухлые щечки, высокий лоб. Салфетка белой, легкой птицей кружась, садится на красно-коричневый кафель пола.

Задремавшая было злая, косматая собака просыпается во мне вновь.

- Послушай, бывш-ш-ший муженек , - злая собака во мне неожиданно начинает шипеть рассерженной змеей. - Мы с тобой сюда пришли не нянечек рассматривать ! Давай решим наконец-то, как дальше собираемся вместе учиться, а если ты молчать задумал , так я пожалуй домой пойду ! Мне время попусту на тебя тратить жалко !

Клим вдрагивает от моих слов,  как от пощечены. Прокашливается хрипло и неторопливо начинает говорить :

- Прости, Злата, не уходи пожалуйста ! Мне так хорошо когда ты рядом, век бы так сидел! - он хочет взять меня за руку, но взглянув на мое лицо сжимает пальцы в кулак и бессильно опускает его на красно - белую клетку скатерти. Опустив глаза, глухо продолжает:

- Дерюжинская меня совсем не интересует. Богатая, избалованная девица, которая решила, что я гожусь ей в игрушки. Только я уж успел игрушкой на привязи побывать ! - Клим трет шею, поднимает  на меня глаза. Теперь они напоминают не омуты, а штормящий, холодный океан. Побелевшие пальцы другой руки крепко впиваются в беззащитную, кофейную чашечку.

Я боюсь услышать фарфоровый хруст, но опомнившись, Клим осторожно, бережно ставит чашку на стол и продолжает разговор.

- Я тебя, Злата, очень даже понимаю... Сейчас перед тобой подлый предатель сидит, тот который клялся до гроба любить, тот который оберегать должен от всех горестей и невзгод, сам первый эти  горести тебе и принес ... Но клянусь, я расплачиваюсь каждый прожитый день за ту проклятую минутную слабость... Каждое  утро просыпаюсь и вспоминаю, что потерял, от этого хочется волком выть, сгинуть... Но у меня есть дети.   Пусть твоя сестрица, хитроумная Лиля, постаралась что бы меня они не знали, но, Злата, я наизнанку вывернусь что - бы   Ксюша с Ильюшей мной гордились! Я когда в парке за ними наблюдаю, понимать начинаю, что в жизни самое главное - это они, мое продолжение! - Клим подозрительно всхлипывает, но нет, глаза сухие, лицо словно окаменело.

Я пораженно разглядую это закаменевшее, скульптурно - прекрасное лицо. Ловлю себя на мысли, что совсем не знаю сидящего напротив мужчину. Возможно как и он не знает меня. Нас разделяет время прожитое порознь, а единственное связывающее звено это наши близнецы, да еще память о той горячей, безумной и надо признать совсем еще юношеской любви. Мне становится стыдно за свою злость. Мое сердце не смягчается, нет... Но с каждым гулким его ударом, я отпускаю этого мужчину. Мой любимый Клим остается где- то там в прошлом, черноволосым и синеглазым пареньком, что тенью ходил за мной. Мне до слез жалко того безхитростного, сельского паренька и ту черноглазую,   наивную девчушку... Теперь хрипло прокашляться приходит моя очередь.

 - Ты прав, Клим, наверное это очень жестоко лишать тебя детей... Но как им теперь объяснить, что их отец не умер? - я зажимаю рот рукой, сообразив, что невольно проговорилась.

Мужчина напротив меня хмурится, синяя молния обжигает злостью и недоверием.

- Злата, ты, что же меня похоронила ?! - шепчет потрясенно Клим.

Звенящяя , тревожная тишина окутывает нас. Она длится бесконечно долго пока ее не вспарывают нежные колокольчики знакомого голоска.

- Клим !

Мы одновременно поворачиваем головы  на этот оклик. От двери к нашему столику торопится Оленька Дерюжинская. Она раскраснелась и запыхалась, белокурые локоны растрепались, а лиловый, шелковый шарфик  судорожно сжат в тонких пальчиках.

Клим мычит разъяренным быком, а я пользуясь его замешательством спешу покинуть кондитерскую.

- Ну, вот встречай, свою зазнобушку, выследила тебя! Наверное очень хорошо твой запах знает, коль на нюх след взяла! - успеваю я уколоть Клима.