Чудовище и чудовища

Эпилог

Ночь опустилась на долину, серебристый свет звёзд рассыпался по крышам дворца, освещая террасу, где стоял Тарн. Король долины. Бывший принц двух королевств, бывший циркач, теперь правитель, муж и отец. Его длинные руки опирались на перила, взгляд устремлён в темноту, на звезды, но мысли были далеко отсюда.

Он думал о ней. О той женщине, чьё сердце не верит в любовь. О Кайре. Он принял её решение: она ушла, выбрала свою жизнь, и он знал — у неё всё хорошо. Иначе он бы почувствовал: лёгкий мороз пробежал бы по спине, как шёпот тревоги, как тихий зов души.

Он любил её. Любил молча, без надежды и на расстоянии, без права изменить прошлое, без права быть рядом. Любовь его была тихой, беззвучной. Он чувствовал пустоту рядом с собой, ту пустоту, которую она оставила, когда ушла от него.

— Ваше Величество, — раздался голос слуги, — Её Величество зовёт вас. Детям пора спать, им нужно попрощаться с отцом.

Тарн медленно кивнул. Он повернулся и пошел обратно во дворец, оставляя за спиной звёзды и холод ночи. Каждый шаг был наполнен тихой горечью: он был королём, он был любимцем и отцом, он был кем-то важным для всех… кроме одной женщины, которую он любил больше всего.

Он вошёл в зал, где ждали дети, и улыбнулся им как отец и король.

На другом конце мира, среди аккуратно подстриженных газонов и ухоженных дорожек городского кладбища, стоял магистр. Перед ним была простая, но аккуратная и ухоженная могила, на которой лежал высохший букет когда-то алых цветов.

— Здравствуй, — тихо произнёс он, — сегодня пятница… снова я здесь, у тебя, Кайра.

Лаэрт остановился, глядя на могильную плиту, и на мгновение его глаза потемнели от воспоминаний.

Потом он заговорил ровно и спокойно, словно рассказывал другу новости — о городе, о буднях гильдии, о мелких событиях, которые ему казались важными. В его голосе не было боли, скорее тихое смирение и привычка делиться всем, что происходило вокруг.

Когда он закончил, магистр опустил свежие цветы на могилу и забрал высохший букет. Лёгкий ветер колыхнул живые алые лепестки, словно они слегка дышали. Он склонился, как перед живым человеком, тихо простился:

— До следующей пятницы.

И, не оборачиваясь, пошел прочь по дорожке. Его силуэт растворился в сумерках, а могила осталась — с цветами, с воспоминаниями и с неизречённой нежностью, которая теплилась даже в безмолвии.

В этот момент казалось, что время замедлилось, а пятница стала не просто днем недели — ритуалом, тихим посвящением той, кто навсегда изменила жизнь двух людей, оставив после себя одновременно боль и свет.