Чуть дальше, чем завтра 2

Контейнер для взрослых

В 2101 году в России запретили говорить «лаборатория» в рекламных роликах.

Слово плохо конвертировало. Люди вспоминали халаты, запах хлорки, мышей и школьную биологию, где учительница говорила: «Не трогайте пробирки, там жизнь». Поэтому корпорация «Контур-Жизнь» называла свой новый центр мягко — садом ускоренного развития.

Сад стоял на сорок третьем этаже московской башни «Север-7». Снаружи — стекло, снег, дроны доставки и рекламная лента на соседнем фасаде:

УСТАЛИ ЖДАТЬ БУДУЩЕГО? МЫ ТОЖЕ.

Внутри было тихо.

Так тихо, что слышно было, как в комнате отдыха автомат наливает овсяный капучино.

— Они опять хотят живой показ, — сказала Лера, не поднимая глаз от планшета.

Семен стоял у стекла и смотрел на город. Ему было пятьдесят два. По паспорту — сорок один. После обязательной корпоративной ревитализации все выглядели чуть моложе, чем им хотелось бы. Особенно начальство.

— Кто хочет? — спросил он.

— Совет директоров. Инвесторы. Министерство технологического спокойствия. И один ребёнок.

Семен обернулся.

— Какой ребёнок?

Лера наконец посмотрела на него.

— Дочь Кравцова. Ей двенадцать. У неё школьный проект про эволюцию. Папа решил показать класс.

Семен усмехнулся.

— Раньше дети носили в школу гербарий.

— Раньше дети и умирали без подписки на иммунитет.

Она сказала это ровно, без злости. В 2101 году злость считалась неэффективной эмоцией. Её учили переводить в задачи.

Контейнер стоял в третьем зале.

Белый цилиндр высотой с человека. Матовая поверхность без швов. На боку — маленький экран, где пульсировала надпись:

БИОСРЕДА ЗАКРЫТА. РИСК: НИЗКИЙ.

Официально внутри находились молекулярные сборки, способные проходить ускоренный цикл самоорганизации. Неофициально — жизнь, которой дали слишком короткий отпуск от смерти.

Первый запуск был месяц назад.

Сначала в контейнер внесли набор органических молекул. Через сорок секунд появились структуры, похожие на простейшие клетки. Через две минуты — бактериальные колонии. Через семь — многоклеточные организмы. Через девятнадцать — существа, которые начали делить пространство. Через двадцать четыре — первое поведение, не заложенное в протокол.

Они прятались.

Не от света. От камеры.

После этого Семен подписал внутренний акт: «Наблюдается реакция на наблюдение».

Юристы заменили формулировку на: «Наблюдается адаптивная пространственная активность».

Так было спокойнее.

— Нам нужен красивый сценарий, — сказал Кравцов за час до показа.

Он вошёл в зал без халата, в сером костюме с живой тканью. Ткань слегка двигалась, подстраиваясь под осанку владельца. У Кравцова была осанка человека, который привык, что двери открываются до того, как он подошёл.

За ним шла девочка. Тонкая, бледная, с большим рюкзаком. На рюкзаке висел пластиковый медведь из старого «Союзмультфильма». Медведь был потрёпанный, настоящий, не музейная копия.

— Это Аня, — сказал Кравцов. — Аня хочет увидеть, как появляется жизнь.

Девочка кивнула Семену.

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

— А они будут страдать? — спросила она.

Лера кашлянула.

Кравцов улыбнулся.

— Детские вопросы самые честные. Правда, Семен Андреевич?

Семен посмотрел на контейнер.

— Мы не знаем.

Улыбка Кравцова стала тоньше.

— Для презентации это слабая фраза.

— Зато крепкая.

В зале повисла пауза. Где-то за стеной проехал сервисный робот. Его колёса тихо скрипнули — странно старомодно для башни за семь триллионов рублей.

Кравцов подошёл ближе.

— Семен, сегодня не научный кружок. Сегодня решение по масштабированию. Если всё проходит хорошо, через полгода контейнеры идут в фарму, агро, оборону, образование. Школы будут смотреть эволюцию на переменах. Больницы — выращивать модели болезней. Заводы — подбирать организмы под отходы. Понимаете размер?

— Понимаю.

— Тогда не надо пугать ребёнка неопределённостью.

Аня стояла рядом и смотрела на белый цилиндр.

— Меня не пугает неопределённость, — сказала она. — Меня пугают взрослые, когда делают вид, что всё определено.

Лера опустила глаза. Семен впервые за день улыбнулся по-настоящему.

Кравцов не улыбнулся.

Показ начался в 13:00.

В зал вошли инвесторы, чиновники, корпоративные психологи, два оператора «Нейрокаста» и эксперт по этической упаковке продукта. Эксперт сразу попросила не использовать слово «организмы».

— Лучше «формы», — сказала она. — Формы звучат легче.

— Они от этого легче не станут, — ответил Семен.

Её очки мигнули, записывая фразу как потенциально токсичную.

Контейнер активировали.

На центральном экране появилась внутренняя камера. Сначала — мутная жидкость. Потом вспышки движения. Тонкие нити собирались в узлы, узлы — в пленки, пленки — в крошечные тела.

Инвестор с золотым голосовым имплантом прошептал:

— Красиво.

Через три минуты экран покрылся сетью точек. Они росли, делились, умирали. На графике частота мутаций поднималась, как температура у ребёнка.

Через шесть минут появились первые существа.

Они были серыми, полупрозрачными, величиной с ноготь. У них не было глаз, но все в зале почему-то почувствовали: они смотрят.

— Перед вами ускоренная ветвь автономной биологии, — начал Кравцов. — Мы не создаём жизнь. Мы создаём условия, в которых жизнь сама находит оптимальное решение.

— Хорошая фраза, — тихо сказала Лера.

— Плохая правда, — ответил Семен.

На двенадцатой минуте существа начали строить.

Они вытягивали из среды волокна, складывали их в кольца, соединяли кольца мостами. Получалась конструкция, похожая на город, если бы город придумали не люди, а рана.