Цветочки-Василёчки папуле одиночке

Пролог

ПРОЛОГ

— Дети с кучей поведенческих проблем. Склонны к побегам и бродяжничеству. За те полгода, что они в нашем учреждении, они уходили в самоволку три раза. Мальчик агрессивный. Постоянно провоцирует драки. Девочка... Она просто молчит. За все время, что она тут, не произнесла ни слова. Мы консультировались с психологами, врачами. Скорее всего какая-то задержка в развитии. У близнецов часто такое бывает. Один, тот, что сильнее просто отбирает у слабого плода необходимые для развития вещества. В общем, эти ребята... Мы думали о переводе их в коррекционное учреждение.

— У детей нет имен? — приподнимаю я бровь. Если честно, я совсем не понимаю, какого черта делаю в кабинете директора “Детского дома № 5”. Воняет эта богадельня, как и все детские дома призрения: дешевой едой, хлоркой и детскими страданиями. И от чего-то все директрисы подобных “страдален” все на одно лицо. Ледяные мегеристые бабы, с камнем вместо сердца и встроенным калькулятором.

— Отчего же, есть. Но они на них не откликаются. Мальчик полностью игнорирует обращение к нему, может послать нецензурно. Девочка просто не слышит. Или делает вид, что не слышит. — кривит губы противная тетка с пучком на голове, в очках в дорогущей оправе. — Послушайте, я все понимаю. Но... Зачем вам проблемы? Вы богаты, успешны. Родите себе нормальных... Эти дети...

— Это дети. И если они мои, я не обойдусь без ваших советов. Сегодня приедет доктор. Возьмет у них анализ. А сейчас я бы хотел посмотреть на ребят.

— А если не ваши? — щурится чертова ведьма. — Это дети, вы правы. Не игрушки. Давать им пустую надежду... Хорошо, я сейчас попрошу воспитателя привести...

— Издалека, — перебиваю я цербершу. Глаза у бабы, как два крючка гарпунных. — Я не уверен, что они мои. Вы правы, зачем давать излишнюю надежду?

Иду, как под конвоем по противным, хоть и отремонтированным, коридорам. На стенах детские рисунки, поделки, доска почета импровизированная. С нее на меня смотрят угрюмые фотографии. У детей не бывает такого взгляда. У нормальных детей. Но, нормальные дети и не выгрызают себе путь к счастью острыми цепкими зубами. Морщусь, пытаясь не вспоминать, сколько лет я провел вот в таком же “счастливом” детстве.

— Васильковы где у нас? — спрашивает церберша у молоденькой девки, которая выскакивает нам навстречу, как чертик из табакерки. Ничего, такая. Глаза как плошки, волосы встопорщенные каштановые, грудь... —Т ася. Только не говори...

— Петр Михайлович Васеньку запер снова в дисциплинарной комнате. Он укусил Володю Репкина за плечо, и...

— У вас тут и карцер есть? — ухмыляюсь я. — Прелестно. И что, детка, часто Васильков в карцере, точнее в дисциплинарной комнате, сидит?

Директриса смотрит на девку так, что она не знает куда деться. Бедолага. Взгляд затравленный, щеки красные, глаза бегают. Тяжело девке живется, врать совсем не умеет.

— Ну, я жду ответа...

— Ну, он... Валентина Петровна. Ну Вася не виноват был в этот раз. Репкин у Василисы отобрал печенье. И вообще...

— Я не слышу ответа, — снова рычу я. Церберша молчит. Девку она сотрет в порошок, как только я уеду. К гадалке не ходи.

— Я вам говорила... — не дает и слова сказать взъерошенной Тасе Валентина Петровна. — Дети эти — волчата... У них нет понятия плохо-хорошо.

— Я спрашивал не вас, — перебиваю тетку. Не свожу взгляда с испуганной девчонки.

— Да каждый день он там. Хотя почти всегда ни за что, — лепечет несчастная смертница. Сегодня ее уволят, можно не сомневаться. Таких вот “барашек” не любят в стае волков. Точнее, любят, но только проглатывать с рожками и ножками. — Он за сестру заступается. Их нельзя разделять. Васюта страдает, когда брата нет рядом. Вася и Васюша хорошие. Им просто страшно.

— Не понял. Вася, Васюта. Это что вообще?

— Они Васильковы. Василий и Василиса, — улыбается смешная Тася. И в ее глазах столько тепла, когда она говорит про своих воспитанников. — Смешно, правда? Родители затейники у них... Ну... были. Дети сироты. А так они очень хорошие. И дружные. И держатся друг друга. Ой, простите. Мне пора. Я и так задержалась тут.

Мальчишку вижу через крошечное окошко в двери. Маленький, взгляд такой упертый, упрямый. Он похож на мать. Ужасно похож. Такой же несгибаемый. Такой же... Сидит на стуле, смотрит в одну точку. Он не мой. Не может быть моим. Поэтому мы и разошлись с Алькой. Вообще не понимаю, зачем я тут. Наврала мне несостоявшаяся теща. Ненавижу детские дома. Его мать. Свою слабость.

— Узнаю, что эту... Тасю уволили, устрою гвадалахару, — обещаю я мегере директору. Она в ярости, но молчит.

Откуда берется крошечная девочка, я и сам не знаю. Вырастает возле меня. Смотрит васильковыми глазами прямо в душу. У нее глаза мальчика из карцера, глаза Альки — ее матери. Платьице уродское на ней, серое какое-то, сиротское. Хочется сбежать. Просто и не оглядываясь. Они не мои. Не мои.

Они сироты. Ну и черт с ними. Права церберша. Я вообще не предназначен для отцовства. А уж чужие дети... Тогда, что я тут жедаю? Что?

— Не смогли удержать. К брату рвется. Мычит, — одышливо докладывает толстая бабища, похожая на самосвал, хватая девочку за тонкую ручку. — Ах ты негодница. Валентина Петровна. Может опять ее в дурку отправить? Ну спасу же нет от этих...

— Нестерова, ты совсем что ли? У нас посетитель? Не справляешься с работой... — косится на меня директриса. А мне кажется, что я снова маленький мальчик. Проваливаюсь в бездну какую-то.

Не могу оторвать взгляда от глаз, полных боли и мольбы. Девчонка вдруг меня хватает за штанину, показывает пальцем на дверь. И мне хочется всех тут разорвать. А еще, страшно хочется сбежать. Прямо вот физически яростно.

— Выпустите мальчика сейчас же. Врач приедет через час. Я завтра позвоню.