Диагноз: Артём

Глава 5

Осознание, что я – отец, приходит внезапно. Где-то часа в четыре утра, когда я стою на кухне и честно пытаюсь продрать глаза. Попутно одной рукой прижимаю подмышкой ребёнка, второй – шарю по полкам в поисках детской смеси. А единственная женщина в этом доме – видит десятый сон на одноместной тахте. И все мои пять стадий отрицания неизбежного не беспокоят её от слова совсем.

Ещё бы! Сладкий сон штатного сотрудника морга не сможет прервать даже звук внезапно упавших тел. Только что храп станет чуть тише и мелодичнее.

- У-а-а…

Тихо плямкает сын, елозя в моих руках. Тянет в улыбке беззубый рот, активно слюнявит последнюю чистую майку. И я честно готов расплыться в приступе внезапного умиления, когда меня настигает то самое озарение. Это вот что…

Это всей моей личной жизни пришёл тот самый эпичный песец?!

- Вот просто, за что.

Бормочу я себе под нос, попутно щёлкая кнопкой чайника. Прижимаю ребёнка к груди и вместе с ним пристально читаю инструкцию на коробке. Пытаюсь произвести в голове нехитрый расчёт, но снова и снова терплю комичное поражение. После чего принимаю воистину волевое решение попросить помощи друга.

- Соболева, у нас тут труп! Возможно, криминал!

Это я рявкаю вглубь квартиры, закрывая мелкому уши. Прилежно жду, считая тридцать секунд и не получаю ответа. В квартире по-прежнему тишина, Лиза – дрыхнет без задних ног и хоть какого-то проблеска совести, я не представляю, как приготовить смесь и накормить младенца. И не то, чтобы мне не хватает сноровки или ума, нет.

Просто, блин, идея, что женщины созданы для детей, всё ещё кажется мне интересной. Настолько, что я опускаюсь до крайних мер и серьёзно рискую жизнью. Ловко набираю целый ковшик воды, тихо крадусь по квартире и собираюсь устроить кое-кому внезапный холодный душ. А то, что это она спит, пока я страдаю? Но стоило мне только руку поднять…

- Я всё вижу, Макаров. Ещё чуть-чуть и ты – труп, - невнятно бурчит Лизавета, даже не открывая глаз. Морщит нос, закрывается с головой в одеяло и тихо ворчит, даже не думая просыпаться. – А труп – это проблема. Труповоз зови, документы оформляй, вскрытие проводи… А оно мне надо, такой головняк, да в свой выходной* Оно мне не надо. Так что иди ты, Макаров… Ыа-а-ах… Куда шёл…

Выдав такой спич, Соболева переворачивается на живот. Смешно сучит ногами, пытаясь найти съехавший плед, и продолжает мирно сопеть лицом в подушку. А я ловлю острый приступ зависти, глядя на этот вопиющий беспредел. Краем сознания всё ещё помню, что эта особа – хрупкая женщина и вообще, слабый пол, что мне, мужику, по своей природе надо бы защищать. Мысленно перечисляю список её заслуг и даже невольно припоминаю запутанный график дежурств нашего больничного морга.

Вот только здесь и сейчас я не хочу делать скидку на пол, работу и наши с ней вроде как близкие отношения. Так что, без сожалений и всякой опаски, поливаю подругу водой. И делаю шаг назад, чтоб меня не зацепило ударной волной её благодарности в ответ.

- Макаров! Ну, твою ж, бога душу мать!

Умение орать шёпотом – это явный талант. А ледяной душ всё ещё творит настоящие чудеса, за пару секунд превратив милого сонного зомби, в зомби злого и желающего меня прикопать. Лиза зверски шипит, кидает убийственный взгляд. И бодро тычет пальцем в меня, пока я бесстрашно и нагло дразню эту тигрицу.

- Но-но, Лизавет. Матушку мою всуе лучше не поминать, сама знаешь. А то с неё ж станется прилететь с Китая и снова попытаться меня на тебе женить. Я-то может и «за», но ты-то на это точно не согласишься, верно?

Ляпаю на «голубом» глазу, скрестив за спиною пальцы чисто на всякий случай. Таких перспектив я и сам жутко боюсь, а в глазах подруги и вовсе - священный ужас. Отпрянув назад, она тут же крестит себя и плюёт через плечо три раза. Глядит на притихшего малыша, выражая всем своим видом гневный протест.

И мрачно, задумчиво тянет, смахнув прядь волос со лба:

- Мужик-и-и…

В её голосе – боль мироздания и неприкрытый сарказм. И всё моё возмущение тонет в нём, как чёртов «Титаник», встретивший айсберг в тот злополучный раз. А Лиза бурчит что-то себе под нос, бьёт меня кулаком по бедру и прячется в дебрях кухни.

Чтобы оттуда позвать меня очень задумчивым тоном:

- Тёмочка, лапочка моя… Солнышко… А подойди сюда, пожалуйста, а?

Ласковый тон будит во мне подозрение, тут же заставив воспрять почти отсохший инстинкт самосохранения. Он шепчет, что лучше не рисковать. Что под рукою нет даже аптечки, и вряд ли кто-то примчится меня спасать. Но адреналиновый наркоман во мне просит продолжить банкет и я забиваю на все возможные опасения.

Осторожно глажу младенцу нос, улыбаюсь в ответ на его улыбку. Являюсь как штык на Лизкин зов и ещё даже не представляю, какие нас ждут открытия.