Дочь, о которой ты не знаешь

Глава 20

Мы минуем длинный коридор и спускаемся вниз по лестнице. Троицкий идет рядом, но при этом не произносит ни слова. Его молчание мурашками оседает на коже, порождая в голове сотни мучительных вопросов. Зачем он меня позвал? О чем хочет поговорить? Впишется ли новость, которую я хочу ему сообщить, в структуру нашего диалога?

Миновав каменные ступеньки, украдкой кошусь на Стаса и снова мысленно подмечаю, что он отлично выглядит. Холеный. Ухоженный. С нарочито небрежной щетиной и выражением скуки в надменном взгляде.

Троицкий всегда производил впечатление сноба, человека голубых кровей. На публике он держался с высокомерным безразличием, и только я знала, каким он может быть живым и горячим. Какое испепеляющее пламя может гореть в этих холодных карих глазах. Какие страстные слова могут вылетать из этого красивого, презрительно изогнутого рта…

Со мной Стас был другим. Не таким замкнутым и эмоционально недоступным. В счастливые минуты наедине я видела в нем искренность, озорство, человечность… Но, как выяснилось позже, эти качества тоже были маской. Ведь в итоге он так и не подпустил меня по-настоящему близко. А когда я забеременела, хладнокровно столкнул в пропасть жестокости и обмана.

Мы заходим в кафе и занимаем укромный столик в углу помещения. Официантка, кокетливо виляя бедрами, приносит нам меню и спрашивает, не готовы ли мы сразу сделать заказ. Стас просит принести ему кофе, а я решаю ограничиться чашкой чая.

«Это не дружеская встреча и не свидание», – напоминаю себе я.

Официантка оставляет нас наедине, и за столиком повисает некомфортная тишина. Хотя, бьюсь об заклад, некомфортна она только для меня. Троицкий же совершенно расслаблен. Сидит, откинувшись на спинку стула, и беззастенчиво ощупывает взглядом мое лицо.

– Итак, – не выдержав напряжения, первая подаю голос, – о чем ты хотел поговорить?

– Ты прекрасно выглядишь, – огорошивает Стас.

Серьезно? Это все, что он может сказать спустя четыре года разлуки?

– Спасибо, – равнодушно отзываюсь я, всем своим видом демонстрируя, что его комплименты меня не трогают. Потом выдерживаю небольшую паузу и брякаю. – А ты постарел.

Это неправда. Он выглядит подтянуто и свежо. Но я скорее удавлюсь, чем отвечу ему любезностью на любезность.

– Ну, не мудрено, – ничуть не обидевшись, усмехается Троицкий. – Мне ведь уже тридцать девять.

– Скоро на пенсию? – ерничаю.

– Пока не планирую, – сохраняет невозмутимость. – Работы невпроворот. А у тебя как дела с кинокарьерой? В последние пару лет о тебе ничего не слышно.

Это потому, что я воспитывала твою дочь, идиот!

– Карьера была на стопе. Но недавно я поняла, что пора возвращаться, – как можно непринужденнее бросаю я.

– Решила открыть дверь в кинобизнес с ноги? – хитро улыбается.

– В смысле?

– В прямом. «Маки» станет культовым фильмом, помяни мое слово. Если ты получишь главную роль, то навсегда увековечишь свое имя в индустрии.

Его фразы звучат как мед. А еще очень перекликаются с моими собственными мыслями.

– Что ж… Я сделаю все, что от меня зависит.

– Ты хорошо отыграла сегодня, – неожиданно произносит Стас. – А вот партнер тебе достался неудачный.

– Думаешь? – тяну с сомнением.

Мне показалось, что Ян не так уж плох…

– Не думаю, а вижу, – заявляет безапелляционно. – Поверхностный истеричный мальчишка, совершенно не чувствующий роль.

Троицкий никогда не стеснялся в выражениях. Особенно, если речь шла о работе. Его можно много ругать, но один факт не подлежит сомнению: он гениальный режиссер. И талант, и бездарность видны ему издалека.

– Довольно суровая оценка, – хмыкаю я. – А меня ты похвалил, потому что я была твоей любовницей?

Я намеренно его провоцирую. Намеренно протягиваю ниточки к прошлому. Чтобы потом было проще подобраться к главной теме, из-за которой я сегодня здесь.

– Чушь, – Троицкий не отрывает от меня пристального гипнотизирующего взгляда. – Ты была хорошей любовницей, но это не мешало тебе быть хорошей актрисой.

Я знаю, что он не лукавит. Лесть – вообще не его конек. И оттого его слова вдвойне приятны.

– Много претенденток на роль Лизы? – интересуюсь, осторожно отпивая принесенный официанткой чай.

– Сотни. Но ты в первой десятке.

– Осталось обойти еще девять девушек.

– Проблема современных актрис в том, что они отчаянно гонятся за навязанными стандартами красоты, забывая про свою самобытность. Крашеные волосы, накаченные губы, какие-то странные кустистые брови… – Стас брезгливо морщится. – А ты полностью настоящая, Олесь. Я чувствую твое природное женское естество. И камера это чувствует.

Пока Троицкий говорит, я проваливаюсь в сладкий туманный морок и начинаю вспоминать причины, по которым я много лет назад безоглядно в него влюбилась. Когда он рассуждает о жизни с легким налетом философской поэтичности, им невозможно не восхищаться.

Интеллект, талант, не меркнущий ореол славы – кажется, этот дьявол в человеческом обличии никогда не перестанет разбивать женские сердца…

– Знаешь, Стас, вообще-то я тоже хотела с тобой поговорить, – стряхиваю внезапное наваждение и, собравшись с мыслями, перехожу к сути.

– Правда? – Троицкий заинтригованно вздергивает бровь.

– Да. Только обещай, что выслушаешь до конца и не сбежишь после первой же моей реплики, – серьезно говорю я.

Самодовольная ухмылка Стаса сменяется выражением настороженности. Уголки губ опускаются вниз, а взгляд становится сосредоточенным.

– Я весь внимание, Олесь.

Нервно сглатываю. Прочищаю горло. А затем вскидываю на него взволнованный взор и на одном дыхании выпаливаю:

– Наша с тобой… связь имела последствия.

– И какие же? – он заметно напрягается.

– У тебя есть трехлетняя дочь, Стас. И сейчас она нуждается в помощи.