Доктор-попаданка. Подняться с низов

Глава 9. Спасти больного...

Еще один доктор, которого я перехватила в коридоре, едва выслушал меня.

— Мне некогда, девица, — бросил он, и, не сбавляя шага, исчез за поворотом.

Я осталась стоять, прижав ладони к груди. Внутри всё оборвалось. Если я сейчас ничего не сделаю — пациент умрёт. Умрет тихо и незаметно, потому что до него никому нет дела…

Я рванула в манипуляционную. Дежурной там не оказалось — видимо, ушла в перевязочную. Для вида взяла тряпку с полки и прошлась по шкафам, словно вытирая пыль. На самом деле прикидывала, что из находящихся здесь препаратов мне пригодится.

Что там было? Стеклянные пузырьки с карболовой кислотой и перекисью, несколько свёртков стерильного (насколько тут возможно) бинта, щипцы, катушки с нитками и иглы для наложения швов, баночка с порошком йодоформа, которым тут обрабатывали раны, а в углу — маленький ящик с аптекарскими шприцами многоразового использования.

Я колебалась насчёт укола. В моё время можно было бы ввести антибиотик или обезболивающее, но здесь… из инъекций я узнала лишь морфин, хинин и камфору. Первые два были не для этой ситуации: морфин — усыпит, хинин — от малярии. Камфора — чтобы «подстегнуть» сердце, но это не тот случай. Значит, всё, что могу — тщательно прочистить и перевязать.

Схватив пузырёк с карболкой, бинты, щипцы и йодоформ, я вернулась в палату.

Больной был без сознания, губы синеватые, дыхание рваное. Запах гнили от его раны ударил в нос, и я едва не поморщилась. Но времени на сантименты не было. Распахнула его рубаху, оттеснив одеяло. Рана на руке была глубокой, с засохшей коркой грязи и гноя по краям.

Я быстро смочила тряпицу в растворе карболки и вычистила гной, стараясь не думать о том, что руки у меня дрожат. Капли йодоформа посыпались на очищенную поверхность, и мужчина тихо застонал, даже не приходя в себя. Я прижала чистую марлю, туго перебинтовала, закрепив всё узлом на боку.

Человек на соседней койке молча наблюдал за мной, не сказав ни слова, пока я не закончила. Тогда он слегка приподнялся на локте и глухо произнёс:

— Я слышал… как медсёстры сегодня между собой разговаривали. Они сказали, что Мироном никто заниматься не будет. Потому что он не заплатил. А ему и нечем платить… От него жена отказалась, сын единственный умер…

Я замерла, не веря своим ушам.

— Что? — выдохнула ошеломленно.

— Вот так. Тут, если за тебя никто не занесёт, ты и не нужен, — мужчина опустил глаза.

Я вздрогнула, как будто кто-то плеснул за шиворот ведро ледяной воды. Это даже не халатность. Это — злонамеренное преступление. Вымогательство, из-за которого человека цинично обрекают на смерть.

Гнев затопил меня с головой. В груди всё сжалось в комок.

Я добьюсь, чтобы эти… преступники в белых халатах ответили перед судом. И пусть этот суд будет хоть земной, хоть небесный — но они ответят.

Мужчина, похоже, перестал метаться. Тело все еще пылало, но дыхание стало ровнее, а лицо — менее напряжённым.

Собрала использованные бинты и тряпицы в отдельный таз, протёрла стол, вымыла полы, не оставив ни пятнышка. Воздух в палате теперь пах йодоформом и чистотой, а не гнилью и страхом.

Сосед Мирона — мужчина лет сорока с перебинтованной ногой — внимательно наблюдал за мной. Его взгляд не был насмешливым или осуждающим, скорее… удивлённым, с оттенком уважения.

— А ведь тебе, девица, влетит за это… — пробормотал он, как бы констатируя очевидный факт.

Я кивнула, но ответила спокойно, почти с вызовом:

— Лишь бы человек был жив.

— Спасибо, — так же тихо сказал больной и отвернулся к стене. И я поняла, что мой поступок серьезно коснулся его…

Ушла работать в другие палаты, но каждые полчаса забегала к Мирону, чтобы проверить, дышит ли он, не поднялась ли температура еще выше. К вечеру его лоб был уже прохладным, и я позволила себе короткий, облегчённый вздох. Это было… чудо. По-другому не скажешь.

Но чудо это совершенно не интересовало медперсонал. За всё это время к Мирону так никто и не подошёл — ни врач, ни медсестра. Пару раз я прибегала к кабинету Романа Михайловича, но он ещё не вернулся в отделение.

Чувствовала досаду.

Обращаться к другим врачам? Бесполезно. Большинство из них казались мне холодными, надменными и до ужаса бесчеловечными. Роман Михайлович, конечно, тоже не отличался дружелюбием, но почему-то я была уверена: он бы не позволил пациенту умереть.

К ночи, измотанная, с гудящими ногами и усталой головой, я наконец отправилась к себе. Лишь успела переодеться и улечься на койку, как провалилась в сон…

А утром за мной пришли.