Дракон, который (не) хочет жениться

7.1

О, Руф умеет к себе располагать. Правда, когда хочет ― действительно умеет, но здесь, видимо, не хотел.

― Не причинит, пока я здесь хозяин, ― говорит Веладриан, не желая вдаваться в подробности.

― Вы его не любите, ― замечает Марисса, поглядывая на него искоса и морща лоб. ― Это было заметно.

― Его не за что любить, ― резко отвечает Веладриан.

Он не расскажет этой женщине ― да и никому ― о причине своей ненависти. Просто нет прямых доказательств, ни одного. Но это не мешает подозревать Руфа во всех смертных грехах и относиться к нему так, как тот этого заслуживает.

Веладриан хорошо помнит день, когда старик Ант ― тогда еще чуть помоложе и покрепче ― приволок в дом умирающего человека. Сказал, что нашел его в лесу и едва отбил от волчьей стаи ― благо, что ружье, заряженное магией, было с собой. Матушка тут же принялась хлопотать вокруг больного, а потом отвела ему отдельную комнату, не позволяя никому туда входить, даже тетушке Глен. Она сама выхаживала незнакомца, обладая сильным целительским даром, и приказала всем молчать, не сплетничать об этом за пределами усадьбы. Отец тогда был в отъезде ― отплыл в соседнее королевство по обмену опытом в боевых искусствах. Веладриану же недавно исполнилось семь.

Спустя месяц, а может, больше, матушка вдруг неожиданно собрала всех и представила Руфа ― своего нового архивариуса. Со строгими, идеально симметричными чертами лица, гладкими светлыми волосами, зачесанными набок и собранными в хвост, холодным взглядом, в котором порой проглядывало что-то такое, болезненное, из-за чего хотелось отвести глаза, Руф сразу показался Веладриану подозрительным. А то, что этот новый слуга решил вдруг поучаствовать в его воспитании и слишком пристально следил за этикетом, хотя его никто об этом не просил, стало вишенкой на торте.

Хотя… нет. Вишенкой стало другое.

Это был сложный год для всего Алмазного Когтя: будущего короля отравили до того, как он успел взойти на трон, слуги тревожно шептались о грядущем перевороте, матушка нервничала из-за того, что отец так не вовремя отплыл по делам. Вскоре он вернулся, но толку от него было мало: он всецело посвящал себя работе при дворе и в Королевской Академии. А за несколько недель до его назначения генералом он вообще стал похож на одержимого этой идеей.

В тот самый роковой день новому королю Тираниусу вздумалось собрать всех лекарей для проверки на «вшивость»: он уже тогда страдал паранойей, подозревая всех и каждого в заговоре.

Поэтому, когда матушке внезапно стало плохо, не нашлось ни одного целителя, который смог бы приехать. Отец не смог ничего сделать и в отчаянии уехал из дома, оставив ее умирать в окружении слуг.

На следующий день лекарь, обслуживающий Клервудов, вернулся из вынужденной отлучки и выявил яд в кубке с апельсиновым соком, который матушка так любила.

К сожалению, слишком поздно.

Перед самой смертью, мечась в агонии, матушка умоляла Веладриана никогда не выгонять Руфа из усадьбы. Почему-то это было для нее так важно. Просила она только за него, будто бы позабыв об остальных слугах.

Совпадение? Вряд ли.

Все слуги были проверены. Наказали зверопсовода, который работал у них до Вара и который почти никогда не заходил в дом, живя в подсобке рядом с вольерами. Все это выглядело неубедительно даже для ребенка.

Убийцу казнили. Что еще надо? Но Веладриан не мог успокоиться, подспудно чувствуя, что погубили не того человека, а настоящий злодей расхаживает на свободе.

После смерти матушки Руф стал относиться к Веладриану иначе. В его язвительных замечаниях то и дело стала проглядывать скрытая, а потом и явная забота. Тот будто бы смягчился и перестал видеть в нем только раздражающую шумную проблему. А несколько раз, когда ему нужна была помощь, архивариус оказывался рядом. В отличие от отца, который терпеть не мог сопли и бросал сына одного после тренировок то с поломанной рукой, то с вывихнутым коленом.

Веладриан плакал от бессилия и боли, ведь он даже не мог встать и дойти до дома. Руф же никогда не издевался над его слабостью. Он осторожно брал его на руки и относил тетушке Глен, которая сразу же посылала за целителем, а сама накладывала целебные мази и поила травяными отварами, чтобы стало хоть чуточку легче.

Хотя Руф не был сентиментален ― по крайней мере, внешне, ― говорил ровным беспристрастным тоном, Веладриан постепенно привязался к строгому архивариусу, которому почему-то было не все равно.

Все разрушилось, когда в один совсем не прекрасный день Руф протянул ему толстую тетрадь, обернутую в кожаный, слегка потрепанный переплет, и небольшую шкатулку.

Веладриан без труда узнал записную книгу матушки, которую не видел уже пять лет, считая, что она похоронена рядом с ней. А в шкатулке хранились разноцветные камни ― от минералов до горных пород.

― Почему? ― только и спросил он, чувствуя, как к горлу поднимается горечь от мысли, что произошло что-то неправильное. Что-то, чего не должно было случиться.

― Тебе исполнилось двенадцать. ― Руф говорил со странной теплотой в обычно холодном и сухом голосе. ― Твоя магия уже просыпается. Я решил отдать это тебе сейчас, как память о твоей матери...

― Но почему не отдал раньше? ― Веладриан не мог понять, при чем здесь магия. Ведь то, что принадлежало матушке, принадлежит ему ― это не обсуждается.

Он открыл шкатулку и замер. Самого главного в ней не оказалось.

― А где кулон? ― спросил он, злясь на то, что голос предательски задрожал.

― Что? ― обычно внимательный Руф как будто его не слышал.

― Ее кулон из лунного камня! ― громче повторил Веладриан.

― Он ушел с ней в могилу, ― ответил Руф, не глядя при этом в глаза.

Досада, скребущая горло, опустилась ниже и сдавила грудь словно невидимой рукой.

― Нет, ты не мог... ― прошептал он и тут же понял:

Мог.

Руф частенько закрывался на несколько часов у себя, не впуская никого и ссылаясь то на неотложные отчеты, которые нужно закончить в срок, то на головную боль. На самом же деле он изучал записи, в которых матушка детально описывала свои исследования магии камней, как их использовать и для чего. Она много экспериментировала и не ленилась черкать пером каждые пять минут.