Два: Иерофант - Гностик. Часть 1

Глава 6

Он достиг северных границ Империи спустя месяц. Уже прочно устоялись холода, и ноги охотника оставляли в снегу глубокие чёткие следы. Выйдя к Шлезвигу, он нанялся матросом на первую же бригантину, уходившую в плавание через западные моря в Неаполь. Недюжинная сила, которой наделил охотника проклятый дар Андриана, помогала ему играючи справляться с тяжёлым матросским трудом. В трюмах бригантины было достаточно крыс, чтобы притуплять грызущий голод, и достаточно рома, чтобы приглушать мучительные мысли. Корабль уплывал всё дальше на юго-запад, треплемый неприветливыми водами омывающих Империю морей, и всё чаще охотника посещали смутные воспоминания о подобном бегстве, совершённом им давным-давно. Видения, вторгавшиеся в его разум ещё в бытность слугой Церкви, не исчезли, но сгладились, проявляя себя лишь в моменты сильнейших волнений. По счастью, плавание выдалось спокойным – хотя другие матросы и поглядывали с подозрением на странного сотоварища, чью белую кожу не трогал загар, и чьи метания и крики во сне в конце концов заставили его уходить спать в трюм. Он звал себя Джи – в память о той, чей медальон хранил у сердца. Не в первый раз он сменил имя, но этот раз должен был стать последним. Ради этого он плыл к ненавистным, но зовущим южным берегам Империи. У него осталось неоконченное дело. Те, кто переломил его жизнь, спали спокойно и праведно, и это следовало прекратить.

Лишь к лету ему удалось добраться туда, куда манила и тянула его самая тяжёлая и страшная из жажд – неукротимое желание мести. Проклятый Дармштадт и проклятый замок рода фон Франкенштейн, ставший оплотом бесчестного Трибунала. И – будто насмешкой над слепотой церковников, не видевших дальше собственного носа – притаилась в его подвалах странная лаборатория Харнхейма-чернокнижника.

Именно она дала приют опальному охотнику. Несмотря на весь ужас и боль, сопровождавшие его в тот день, когда он из камеры-склепа провалился в лабораторию, каждый камень и каждая полка намертво врезались в память. Что-то было здесь – что-то, тянувшее его сильнее, чем желание мести. Сюда он пришёл, едва снова смог ходить после спасения из костра, и сюда же вернулся вновь.

Доски и ветки, набросанные им в прошлый раз поверх входа, никуда не делись. На обломанных сучьях бурно разросся мох. Когда Джи, оглядываясь, осторожно разобрал завал, из переплетения ветвей с криком сорвалась птица.

Внутри всё так же царила сырость. Спёртый влажный воздух разил затхлостью. Узкие стенные проёмы с остатками зеркал забились листьями и глиной. Джи быстро обошёл лабораторию, уже привычно перешагивая через опрокинутые полки.

Клетка была на месте. Из-под ног с писком шарахнулись вспугнутые крысы. Прутья клетки и пол под ней за прошедшее время покрылись тонкой белесоватой плесенью, на которой почти неразличимы были и горстки мелких крысиных костей, и загадочные знаки, процарапанные на каменной кладке пола.

В основной лаборатории Джи отыскал среди трухи и обрывков относительно целую дощечку и, вернувшись к клетке, аккуратно счистил плесень. Используя вместо чернил факельную копоть, он тщательно перерисовал начертанные знаки, стараясь не упустить ни единой линии, бережно завернул дощечку в тряпицу и спрятал в суму, с которой никогда не расставался. Сума хранила его самые дорогие сокровища – загадки, ради которых он жил. Намёки на безумно далёкое будущее, которого ему ещё предстояло дождаться. Но это будущее не могло наступить, пока совсем рядом, за стеной, дышали, пили и выносили приговоры те, кто не имел на это права.

Следующим днём Джи выбрался в город. Надвинув пониже капюшон и надёжно скрыв под запахнутым плащом ножны, он принял вид одного из тех странников, которым несть числа в любом селении, дающем шанс получить пищу и временный кров.

Потолкавшись на рынке, побродив по улочкам и заглянув в пару харчевен, к вечеру Джи уже знал всё, что ему было нужно. Священный трибунал по-прежнему заседал в Дармштадтском замке, проведя за прошедшее время несколько громких процессов. Пьянчужки в харчевнях рады были поделиться с заезжим гостем смачными подробностями виденных аутодафе. И, слушая их, Джи до боли сжимал рукоять криса под плащом – так, что на ладони оставались глубокие алые полосы.

Геликона был здесь. После памятного процесса над «отступником, предавшим самое святую веру и господа нашего», о котором, икая, поведали пьянчужки, не подозревавшие, кому они это рассказывают, итальянский монашек быстро возвысился и в настоящее время занимал пост первого помощника и заместителя главного инквизитора Дармштадта, отца Йоахима Мекленбургского. Если в город гнали пленных еретиков, если в распахнутые ворота въезжали повозки с закованными в цепи ведьмами, если на центральной площади в очередной раз вырастал колючей грудой будущий очищающий костёр – плюгавенькая фигура итальянца в инквизиторской сутане неизменно оказывалась рядом. Геликона умудрялся быть повсюду. Нередко его писклявый голосок можно было услышать у таверны на задворках или в мелкой лавке бедного скорняка. Неутомимый, как мул, инквизитор не брезговал лично наведываться в самые злачные местечки, а отсутствие мелкого монашка в городе могло означать лишь одно: вскоре в город снова вкатится повозка с пленными, править которой будет лично он, Геликона.

Так и случилось. Два дня спустя, когда Джи под видом странника медленно прохаживался неподалёку от ворот, раздался стук, и меж распахнутыми створками, грохоча подковами по брусчатке, пронеслась четвёрка лошадей, влекущая за собой повозку-клеть. Прижавшись к стене, как и прочие горожане, Джи из-под низко надвинутого капюшона провожал глазами скорбную упряжку. От такого знакомого грохота копыт сжималось сердце, растревоженное воспоминаниями, и лицо Геликоны, восседавшего на козлах, обращало бушующий внутри жар в холодную ненависть. Торжествующее, холёное, чуть располневшее в щеках лицо, неприкрыто довольное чинимым насилием. Лицо одержимого.