Двое в пророчестве, не считая сыра

Глава 1. Пророчество с нюансом

Паника в замке короля Августа IV пахла старой бумагой, пролитыми чернилами и пылью веков, взбитой в воздух сотнями панически снующих ног. Королевство Канцелярия жило по своим законам, и его апокалипсис выглядел соответственно. Никто не кричал: «Враг у ворот!», зато со всех сторон неслось отчаянное: «Кто последний в очереди за резолюцией?!», «У нас не хватает одной гербовой печати!» и душераздирающее «Формуляр А-38 утерян!».

Сам замок был памятником бюрократии. Его каменные стены от пола до потолка были заставлены дубовыми шкафами с бесконечными ячейками, подписанными каллиграфическим почерком: «Жалобы на драконов, урегулированные», «Запросы на постройку мостов, отклоненные», «Личные дела гоблинов, III квартал». Вместо гобеленов со сценами великих битв на стенах висели гигантские, вышитые шелком блок-схемы «Порядок подачи прошения о героическом подвиге». Воздух был густым и неподвижным, словно заархивированный на вечное хранение.

В центре этого упорядоченного хаоса, в тронном зале, сидел сам король Август IV. Его трон, вырезанный из окаменевшего столетнего архива, был неудобен, но внушителен. Пока вокруг него придворные в мантиях, перепачканных сургучом, носились, как вспугнутые мыши, роняя свитки и сталкиваясь на поворотах, король сохранял невозмутимость. Он был мужчиной средних лет с аккуратно подстриженной бородой и взглядом человека, который лично завизировал столько документов, что сама концепция чрезвычайной ситуации казалась ему лишь плохо оформленным запросом. Медленным, медитативным движением он полировал бархоткой свой массивный перстень с печаткой.

— Ваше величество! Ваше величество, беда! — к трону, расталкивая мелких клерков, подлетел Главный Архивист Корнелиус.

Его парик съехал набок, очки запотели, а из рук, словно осенние листья, сыпались пергаменты. Он рухнул на колени у подножия трона, создав вокруг себя небольшой бумажный сугроб.

Король оторвался от своего занятия и с легким укором посмотрел на задыхающегося слугу. Он не любил, когда нарушали документооборот тронного зала.

— Корнелиус, — произнес он ровным, скрипучим, как несмазанная печать, голосом. — Поднимитесь. Вы нарушаете пункт семнадцатый придворного этикета: «О недопустимости ползания в присутствии монарха без предварительного письменного уведомления». И соберите бумаги. Это выглядит неаккуратно.

Корнелиус, икая, попытался встать и собрать рассыпанные листы, отчего хаоса стало только больше.

— Простите, мой король, но это... это... — он наконец протянул монарху один, особо важный на вид свиток, скрепленный печатью, изображавшей молнию. — Это депеша от Оракула! Доставлена грифоном-курьером Скрепкой пять минут назад! Статус «Срочно, особой важности»!

Август IV с неудовольствием отложил бархотку. Он взял свиток, аккуратно сломал печать (предварительно проверив ее подлинность) и развернул пергамент. Его глаза пробежались по витиеватым строкам. Брови короля едва заметно дернулись. Он прочел еще раз, потом поднял взгляд на своего архивиста, который уже практически грыз ногти от напряжения.

— Древнее пророчество, — констатировал король, постукивая пальцем по свитку. — «Когда тени Архива Неисполненных Приказов сгустятся, и Малакор Педантичный выставит миру ультиматум в трех экземплярах, явится спаситель. И имя ему будет Лео». Все верно?

— Все так, ваше величество! Конец света, заверенный и проштампованный! — пропищал Корнелиус.

Король Август IV устало вздохнул, тем самым вздохом, которым он встречал ежегодный отчет налогового ведомства. Он обвел взглядом мечущихся по залу придворных, спотыкающихся о собственные мантии и кипы бумаг.

— И в чем паника, Корнелиус? — спросил он с искренним недоумением. — Процедура стандартная. Находим героя, снабжаем инструкциями, отправляем спасать мир. Неужели во всем королевстве не сыщется ни одного Лео? Подайте запрос в отдел регистрации граждан.

Тишина, наступившая после вопроса короля, была гуще и тяжелее, чем пыль на папке с делом «О незаконном выпасе коз от 1342 года». Перед окаменевшим архивным троном стояли двое. Два «Лео» на все королевство Канцелярия.

Слева, в луче света, пробивавшемся сквозь высокое окно, стояла его дочь, принцесса Леонора. Ее рыжие, как осенний лист, волосы были заплетены в тугую, тяжелую косу, переброшенную через плечо. Она выглядела так, словно сошла со страниц героического эпоса, случайно попавшего в налоговую декларацию. На ней были не шелка и бархат, а потертые, но идеально подогнанные доспехи из вороненой стали. Нагрудник, наплечники, наручи — каждый элемент был произведением кузнечного искусства, но при этом носил на себе следы настоящих, а не турнирных, сражений: мелкие царапины, едва заметные вмятины. Выражение ее лица было под стать облачению. Сведя брови к переносице, она смотрела прямо перед собой, на отца, и в ее зеленых глазах горел холодный огонь праведного раздражения. Она была готова спасать мир, но не терпеть бюрократическую волокиту. Поджатые губы ясно говорили: «Дайте мне меч, цель и приказ, и прекратите этот цирк».

Справа от нее, переминаясь с ноги на ногу, стоял Леонардо. Если принцесса была гимном стали и воли, то он — одой теплому хлебу и домашнему уюту. Одетый в простую льняную рубаху, штаны из грубой ткани и кожаный фартук, перепачканный чем-то белесым, он казался до абсурда неуместным в этом зале. Темные вьющиеся волосы были растрепаны, на лице застыло выражение человека, которого выдернули из привычной, понятной жизни и бросили в центр непонятной катастрофы. Но страха в нем не было. Скорее, растерянное любопытство. Его взгляд блуждал по бесконечным полкам с документами, по гигантским блок-схемам, по резным ножкам трона. Он с детским восторгом рассматривал замок, будто попал не на суд, а на экскурсию в самый диковинный музей мира. В его руках не было оружия; вместо этого он прижимал к груди большую круглую головку сыра, словно это был щит или драгоценный артефакт.

Король Август IV долго смотрел на эту картину: на свою дочь, идеальную героиню, и на этого… сыровара. Он потер переносицу, поднялся и, взяв под локоть бледного Корнелиуса, быстрым шагом отвел его за ближайший стеллаж, помеченный табличкой «Законы о тишине в королевских библиотеках». Их голоса превратились в приглушенный, напряженный шепот.