Двое в пророчестве, не считая сыра

Глава 2. Поцелуй по неосторожности

Первые часы их похода прошли в молчаливом преодолении странной, зыбкой местности. Лес, встретивший их буйством красок, уступил место низменности, где земля под ногами была жирной и чавкающей, словно пропитанная маслом. Повсюду из этой маслянистой грязи росли удивительные цветы — крупные, с мясистыми лепестками молочно-белого цвета, которые сочились прозрачным, вязким соком. Сок этот, стекая на землю, делал ее предательски скользкой.

Леонора двигалась с хищной точностью. Она наступала только на кочки, поросшие мхом, или на выступающие корни, используя эфес меча как точку опоры. Каждый ее шаг был выверен, тело собрано, взгляд прикован к тропе на несколько метров вперед. Она не произносила ни слова, полностью поглощенная процессом, и эта сосредоточенность была так же естественна для нее, как дыхание.

Леонардо же превратил это путешествие в нелепый балет. Он скользил, балансировал, шипел сквозь зубы, когда его нога в очередной раз уезжала в сторону. Его сумка с сырами то и дело норовила утянуть его в грязь. Но при этом он не выглядел испуганным. Скорее, заинтригованным. Он то и дело наклонялся, чтобы рассмотреть скользкие цветы поближе, принюхивался и бормотал себе под нос: «Интересно, если их соком смазать формы для сыра... нет, глупости, наверное».

Наконец, маслянистая низина закончилась. Тропа выбралась на твердую землю и тут же разделилась на две. Одна уходила прямо, в темную, заросшую папоротником щель между деревьями, откуда веяло прохладой и запахом хвои. Вторая сворачивала вправо, огибая лес по широкой дуге и теряясь в залитых солнцем полях, где вдалеке виднелись мирно пасущиеся овцы.

Леонора, не раздумывая, шагнула к лесной тропе.
— Идем здесь. Срежем путь, сэкономим дня два.

Леонардо замер как вкопанный, с ужасом глядя на мрачный вход в чащу.
— Туда? В эту... темноту? Ты серьезно?

— Абсолютно, — отрезала она, не оборачиваясь. — У меня нет времени на прогулки по лугам. Мои ребята ждут. Без меня они на любом задании королевства пропадут. Мне нужно закончить с этим фарсом как можно скорее.

Он догнал ее и встал на пути, раскинув руки, словно пытаясь загородить проход своим телом.
— Послушай, я никуда не тороплюсь. Особенно — умирать. В лесу могут быть кто угодно: разбойники, волки, брюзгуны! А там, — он махнул рукой в сторону пастбищ, — там овцы. И пастухи. И, скорее всего, деревня. А в деревне есть мука. Можно будет испечь нормальный хлеб.

Леонора смерила его тяжелым взглядом.
— А тебе что? Мало булок в пайке?

Выражение лица Леонардо стало почти оскорбленным. Он говорил об этом с жаром художника, рассуждающего о красках.
— Для сыра нужен другой хлеб! Живой, с дрожжами, с хрустящей корочкой, понимаешь? А не эта сухпайковская ерунда. Она только портит вкус.

В этот момент в голосе Леоноры исчезла вся надменность. Он стал тихим, но твердым, как закаленная сталь.
— Для тебя ерунда, — медленно проговорила она, глядя ему прямо в глаза. — А для моих бойцов эта еда стала основной. Месяцами. И они были ей рады.

Она обошла его, как неподвижный камень, и сделала шаг на лесную тропу, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Леонардо остался стоять на развилке, разрываясь между паническим страхом перед лесом и внезапным, уколовшим его чувством стыда.

Тишина, наступившая после ее слов, была плотной и колючей. Они вошли под сень леса, и мир мгновенно изменился. Солнечный свет разбился о густую листву, оставив на тропе лишь редкие, дрожащие монетки. Воздух стал прохладным и пах мхом и вечностью. Какое-то время единственными звуками были их шаги и тихое поскрипывание ремней на доспехах Леоноры.

Леонардо, отставший на пару шагов, смотрел на ее прямую, напряженную спину. Он не мог отделаться от ощущения, что ее слова о пайке были не просто возражением, а чем-то большим, чем-то острым и болезненным. Он перекатил на языке вопрос, сомневаясь, стоит ли его задавать, но тишина давила сильнее, чем любопытство.

— Ты… всегда была такой злой? — его голос прозвучал неуверенно, почти по-детски.

Леонора не остановилась. Она даже не замедлила шаг. Но что-то в том, как на долю секунды застыли ее плечи, подсказало Леонардо, что она его услышала.

Она молчала. Но в ее голове, быстрее, чем удар сердца, пронеслась картина, выжженная в памяти кислотой.

Шелест сухих листьев под ее сабатонами вдруг превратился в другой звук — в шелест бумаги. Обычной бумаги. Сводки 83Г, «Запрос о немедленном подкреплении».

Она видела их лица так ясно, словно они стояли прямо здесь, в этом лесу. Каэл, ее лейтенант. Огромный, бородатый, со шрамом через всю щеку, который делал его похожим на свирепого медведя. Но его руки, мозолистые и сильные, в минуты отдыха могли вырезать из куска дерева удивительно живую птицу. Он был их скалой, их молчаливой уверенностью.

И Финн. Худой, веснушчатый, вечно взъерошенный. Он был на десять лет моложе Каэла и в десять раз говорливее. Его главным оружием была не сабля, а едкая шутка, способная вывести из себя даже каменную статую. Он был их огнем, их неугасающей надеждой.

Задание было простым. Разведка в предгорьях. Но они наткнулись на отряд орков, втрое больше, чем ожидалось. Каэл и Финн остались сдерживать их у узкого перевала, пока она, самый быстрый гонец, мчалась за помощью. Они не просили помощи. Они требовали ее, отправив с почтовым соколом ту самую сводку. Формуляр 83Г.

Она помнила, как ворвалась в зал советов, грязная, задыхающаяся. И как на нее посмотрели — с легким раздражением. Запрос был получен. Но он должен был пройти процедуру. Утверждение у казначея («Сколько это будет стоить?»). Согласование с военным советником («А точно ли угроза так велика?»). Резолюция самого короля («Нужно соблюсти порядок»).

Семь часов. Семь часов они обсуждали бумажку, пока ее друзья умирали. Когда подкрепление наконец-то было одобрено, час пути на самых быстрых лошадях оказался вечностью.

Она нашла их у перевала. Каэл лежал у подножия скалы, которую защищал до последнего, и в его руке все еще была зажата недоделанная деревянная фигурка сокола. Финн — чуть поодаль, с кривой, последней усмешкой на бледных губах. Они сделали невозможное. Они удержали перевал. Но цена была слишком высока. Цена, измеренная в чернилах и сургучных печатях.