Двое в пророчестве, не считая сыра

Глава 3. Гастрономическая дипломатия и новый попутчик

Они шли по кромке. Слева от них лес дышал прохладной, влажной тенью. Его тишина была обманчива, наполнена шорохами, треском сухих веток и невидимым движением. Корявые корни, похожие на пальцы древних чудовищ, выползали из-под завесы папоротников и цеплялись за края тропы. Справа, в резком контрасте, раскинулось безмятежное, залитое солнцем пастбище. Оно пахло нагретой на солнце травой и полевыми цветами, а воздух над ним дрожал от стрекота кузнечиков.

Они шли по этой ничьей земле, по узкой полосе, не принадлежавшей ни свету, ни тени. Леонора держалась ближе к лесу, ее рука не отрывалась от эфеса меча, а взгляд методично сканировал темную чащу. Леонардо, напротив, жался к полю, с наслаждением вдыхая теплый воздух и щурясь на солнце. Какое-то время они шли в том же напряженном молчании, но для Леонардо оно было противоестественным.

— Ну вот видишь? — наконец не выдержал он, нарушив тишину. — Идеально же.

Леонора даже не повернула головы.
— Что именно ты находишь идеальным в этой тактической ошибке?

— Ну как же! — он воодушевленно взмахнул рукой. — Это же прекрасный компромисс! Ты хотела в лес — вот, пожалуйста, лес в одном шаге. Я хотел на поля — и поля тут же. Все довольны.

— Это не компромисс, — отчеканила она ледяным тоном. — Это линия максимальной уязвимости. Мы открыты для нападения с поля и не видим, что таится в лесу. Мы не используем ни преимущество укрытия, которое дает лес, ни преимущество обзора, которое дает поле. Мы взяли худшее от обоих миров. В любой военной доктрине это называется самоубийством.

Леонардо нахмурился, обдумывая ее слова. Его мировоззрение не знало военных доктрин.
— Ты не права, — сказал он после паузы. — Ты смотришь на это как на две отдельные вещи. А это — третья, совершенно новая. Граница — это самое интересное место.

— Граница — это место, где тебя могут убить с двух сторон одновременно, — парировала она.

— А еще это место, где растут самые сладкие лесные ягоды, — возразил он с жаром. — Потому что они получают и лесную почву, и солнышко с поля. Здесь, на краю, можно найти лучшие грибы. Это как… как подать острый, выдержанный рокфор со сладким инжирным вареньем. По отдельности — прекрасно. Но вместе они создают нечто, чего не было раньше. Новый вкус! Мы не взяли худшее. Мы получили и то, и другое. Захотим — спрячемся в лесу. Захотим — убежим в поле. У нас есть выбор!

Леонора остановилась и посмотрела на него так, словно он только что предложил штурмовать крепость с помощью букетов.
— Твои аналогии нелепы. Мы говорим о выживании, а не о десерте.

— А что такое сыроварение, если не борьба за выживание? — неожиданно серьезно ответил он. — Ежедневная битва с неправильной плесенью, с вредными бактериями, с температурой, со временем! Ты постоянно балансируешь на грани. Чуть передержишь — и все, труд месяцев насмарку. Чуть недодержишь — и сыр не созреет. Все великое рождается на границе, на стыке. А ты хочешь выбрать что-то одно. Это скучно.

Она смотрела на него, на его горящие глаза, на то, с какой страстью он защищал свою странную философию. На мгновение ее несокрушимая уверенность в черно-белой картине мира дрогнула. Она не нашла, что ответить. Его логика была ей чужда, иррациональна, но в ней была какая-то своя, непонятная ей целостность.

— Ерунда, — наконец бросила она, но это прозвучало уже не так уверенно, как раньше.

Она отвернулась и пошла дальше, оставив его в одиночестве радоваться своему пограничному состоянию. Но тишина между ними снова изменилась. Теперь в ней звучал не только гнев, но и едва уловимое эхо недоумения.

Они прошли еще около мили по своей пограничной тропе, когда Леонора резко остановилась, вскинув руку и заставив Леонардо замереть на полушаге. Ее тело напряглось, как у охотничьей собаки, почуявшей дичь. Она не смотрела в лес и не смотрела на поле. Ее взгляд был прикован к точке прямо по курсу, где в сером боку невысокого холма чернел зев пещеры.

Леонардо не видел ничего особенного — просто дыра в скале. Но Леонора видела детали. Вокруг входа в пещеру было нагромождение того, что издалека можно было принять за странные валуны. Но это не были камни. Это были постройки. Если это слово вообще было здесь применимо.

Несколько кривых, слепленных из грязной глины и мха хижин, больше похожих на оспины на теле земли, жались к подножию холма. Их крыши были кое-как накрыты гнилой соломой и обрывками коры. Из одной трубы, сделанной из полого, обугленного бревна, лениво сочился тонкий, едкий дымок. Вокруг валялись обломки веток, обглоданные кости и какие-то ржавые железяки. Все это производило впечатление не жилья, а скорее свалки, в которой кто-то неохотно и с большим неудовольствием поселился.

— Что там? — с любопытством прошептал Леонардо. — Выглядят не очень гостеприимно.

— Это потому, что они и есть само концентрированное негостеприимство, — тихо ответила Леонора, не сводя глаз с пещеры. — Брюзгуны.

— Брюзгуны? — переспросил он. Это слово было ему незнакомо. Путешествия сыровара редко выходили за пределы ярмарок соседних деревень.

Она сделала медленный шаг назад, увлекая его за собой в тень ближайшего дерева.
— Ты никогда о них не слышал? — ее голос был серьезен. — Это пещерный народец. Низкорослые, коренастые, с кожей цвета мокрого камня и длинными руками, которыми они могут рыть землю не хуже кротов. Но главная их особенность — не внешность. Это их натура.

Она на мгновение замолчала, подбирая слова.
— Представь себе существо, которое недовольно абсолютно всем. С самого рождения. Солнце светит слишком ярко. Дождь идет слишком мокро. Камни под ногами слишком твердые, а грязь — слишком мягкая. Их язык, как говорят, состоит не из слов, а из оттенков ворчания. Они не строят, а неохотно лепят. Не охотятся, а с раздражением добывают пищу. Они — воплощенное вечное недовольство.

— Звучит… уныло, — заметил Леонардо.

— Звучит опасно, — поправила его Леонора. — Они не злые в привычном смысле. Они просто раздражительны. И чем больше ты пытаешься быть с ними вежливым, тем больше их раздражаешь. Твоя улыбка для них — оскорбление. Твое приветствие — повод для драки. Они ставят ловушки не для добычи, а из чистого человеконенавистничества. И дерутся они грязно, без всяких правил, используя все, что попадется под руку. Камни, палки, собственные зубы. Потому что сам факт твоего существования — уже достаточная причина для них, чтобы быть недовольными.