Двое в пророчестве, не считая сыра

Глава 4. Одна кровать и подушечная оборона

Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в цвета перезрелого персика. Усталость, до этого момента заглушаемая адреналином и спорами, начала накатывать тяжелой, свинцовой волной. И именно в этот момент на горизонте, там, где поля окончательно вытесняли лес, они увидели ее.

Это была одинокая, приземистая постройка, притулившаяся к дороге, как уставший путник. Из ее трубы вился тонкий, нерешительный дымок. Над покосившейся дверью болталась вывеска, на которой когда-то, вероятно, был изображен веселый кабан, но теперь он больше походил на грустную, облезлую кляксу. Таверна. Островок цивилизации посреди дикой природы.

Пока они шли к ней, преодолевая последние сотни метров, Хнык, окончательно осмелевший под влиянием внимания Леонардо, решил поделиться очередным пластом своих энциклопедических знаний.

— Кстати, о замках, — начал он своим печально-поучительным тоном, обращаясь к Леонардо. — Если вам доведется снова предстать перед королем, помните главное правило приветствия. Это распространенная ошибка среди простолюдинов.

— Какое правило? — с готовностью спросил Леонардо. — Я просто поклонился. Кажется, этого хватило.

— Варварство, — вздохнул Хнык. — Настоящий, канонический придворный поклон выполняется совершенно иначе. Вы должны не просто согнуться в пояснице. Ваша правая рука должна быть прижата к груди, в районе сердца, а левую следует изящно поднять до уровня глаз, ладонью вверх, как бы предлагая монарху свою безоговорочную верность.

Леонора, шедшая впереди, резко остановилась и обернулась. На ее лице было написано крайнее недоумение.
— Что за чушь ты несешь?

Хнык вздрогнул от ее тона, но продолжил с упорством ученого, чью теорию поставили под сомнение.
— Это не чушь, а этикет, описанный в «Трактате о Придворных Церемониях» за авторством барона фон Клаузевитца. Издание третье, дополненное.

— Я выросла в этом замке, — отчеканила Леонора. — Я видела тысячи поклонов. Никто и никогда не поднимал левую руку, как будто пытается поймать муху. Кланяются, приложив правую руку к сердцу. Все.

— Ах, — Хнык горестно покачал головой. — Это упрощенная, вульгарная версия для тех, кто не посвящен в тонкости. Изначальный ритуал именно таков. Левая рука символизирует открытость души, правая — преданность сердца. Упрощение ритуала — это первый шаг к упадку цивилизации.

Леонора смотрела на него, и в ее глазах медленно разгорался огонь. Этот маленький, всезнающий комок уныния посмел учить ее, принцессу, как кланяться ее собственному отцу.
— Ты хочешь сказать, что все мое окружение, включая меня, — варвары?

— Я лишь констатирую факт эрозии культурных традиций, — невозмутимо ответил Хнык, явно не чувствуя нависшей над ним угрозы. — Это сложный жест, требующий практики. Позвольте, я покажу. Станьте ко мне спиной, чтобы я мог правильно расположить ваши руки.

Леонардо, наблюдавший за этой сценой с улыбкой, уже предчувствовал неладное.

— Стань ко мне спиной, я покажу, — с нажимом повторил Хнык и, обойдя ошеломленную Леонору, встал у нее за спиной. — Итак, правую руку вот сюда, к сердцу…

Он протянул свои длинные, прохладные пальцы и попытался положить ее собственную руку ей на грудь, прямо поверх стального нагрудника.

Реакция последовала незамедлительно. Леонора развернулась так быстро, что воздух свистнул. Ее ладонь встретилась с щекой Хныка с сухим, хлестким звуком, который эхом разнесся по вечерней тишине.

Шлеп!

Хнык отлетел на шаг, прижимая ладонь к вспыхнувшей щеке и глядя на нее с обиженным недоумением.
— За что?!

— Не нужно прижимать свои руки к моей груди! — прорычала Леонора, ее щеки пылали. — Ты думаешь, я не поняла, чего ты хочешь?!

Хнык замер, его маленький мозг отчаянно пытался обработать ее обвинение. Он хотел лишь продемонстрировать правильное положение руки для поклона. Он действовал из чисто научных, педагогических соображений. Но ее предположение… оно было таким неожиданным, таким… человеческим, что напрочь сбило его с толку. Он открыл рот, чтобы возразить, чтобы объяснить свою мотивацию с точки зрения исторической реконструкции ритуала, но не смог. Он просто стоял, хлопая глазами, и вдруг почувствовал, как к его лицу тоже приливает краска. Он явно хотел не этого. Но теперь, когда она об этом сказала, он почему-то начал об этом думать. И от этого стало еще более неловко.

Хозяин таверны, грузный мужчина с лицом, похожим на непропеченный каравай, и фартуком сомнительной чистоты, развел руками с таким видом, будто сообщал о конце света.
— Одна комната, господа. Последняя. Осень, знаете ли, перелетные торговцы, все дела.

Комната оказалась под стать таверне. Маленькая, пахнущая пылью, пивом и чем-то неуловимо кислым. В ней едва помещались узкая кровать, застеленная серым одеялом, шаткий стул и стол с оплывшей свечой. Одно окно выходило на задний двор, откуда доносилось умиротворяющее похрюкивание свиней.

Хнык, заглянув внутрь, тут же попятился.
— Пожалуй, я… э-э… предпочту конюшню, — пробормотал он, деликатно морща нос. — Там сено, свежий воздух. И, откровенно говоря, мой естественный запах в замкнутом пространстве может… нарушить гармонию сна. Считайте это моим вкладом в общее благополучие.

С этими словами он исчез, оставив их наедине с одной кроватью и гнетущей неловкостью.

Леонардо опустился на единственный стул, который жалобно скрипнул под его весом. Леонора, помедлив секунду, села на край кровати, стараясь занимать как можно меньше места. Она сняла латные перчатки и положила их рядом, звук металла о дерево показался в тишине оглушительным.

Они молчали, глядя в разные стороны. Он — на грязное окно, она — на свои руки. Свеча на столе отбрасывала на стены их дрожащие, вытянутые тени.

— Я могу спать на полу, — наконец произнес Леонардо, нарушив тишину. Голос его прозвучал глухо.

— Не говори глупостей, — ответила она, не поднимая головы. — Пол холодный. Заболеешь — от тебя будет еще меньше пользы, чем сейчас.