Двое в пророчестве, не считая сыра

Глава 5. Болото уныния и целебная шутка

Первым ее разбудил свет. Неяркий, серый, предрассветный, он просачивался сквозь новое окно и ложился на пол бледным прямоугольником. В комнате было тихо, пахло остывшей свечой и древесной стружкой. Леонора моргнула, отгоняя остатки сна, и тут же осознала три вещи.

Первое: она не замерзла. Всю ночь ее окутывало ровное, глубокое тепло. Второе: это тепло исходило не от одеяла. Третье: на ее талии лежала тяжелая мужская рука.

Ее тело застыло, превратившись в камень. Она лежала на боку, спиной к нему, а он, во сне, притянул ее к себе, устроившись за ее спиной, как за живым щитом от ночных холодов. Его рука лежала на изгибе ее талии, пальцы расслабленно покоились на животе. Его дыхание, ровное и глубокое, щекотало кожу на ее шее. Он спал. Спал безмятежно, как ребенок после долгого дня игр, тихо, едва слышно посапывая.

Внутри Леоноры поднялась волна паники. Холодной, расчетливой паники воина, оказавшегося в ловушке. План созрел мгновенно: убрать его руку. Тихо. Не разбудив. Это должна была быть операция, требующая хирургической точности.

Она медленно, миллиметр за миллиметром, начала поднимать свою ладонь, чтобы накрыть его кисть. Ее пальцы коснулись его кожи. Теплой, чуть шершавой от мозолей, которые бывают не от меча, а от работы. Она осторожно сжала его пальцы, готовясь приподнять руку и переложить ее.

И в этот момент, чтобы создать рычаг, ей пришлось едва заметно сдвинуть бедра назад. Движение было ничтожным, почти неощутимым. Но его оказалось достаточно.

Ее тело ее предало.

Там, где ее бедро прижалось к его паху, сквозь тонкую ткань штанов, вспыхнул острый, пронзающий импульс. Он не был приятным или неприятным. Он был… чужим. Словно кто-то ударил по струне глубоко внутри нее, и эта струна, о существовании которой она и не подозревала, издала короткий, вибрирующий звук.

Следом за этим импульсом по спине, от самого копчика до затылка, прокатилась ледяная волна мурашек. А потом случилось самое страшное. Ее бедра, ее сильные, тренированные мышцы, на которые она всегда могла положиться в бою, мелко, неконтролируемо задрожали.

Она замерла, перестав дышать. Вся ее вселенная сузилась до этой дрожи. Ее тело — ее инструмент, ее оружие, отточенное годами безжалостной дисциплины, — вышло из-под контроля. Оно отреагировало. Само. Без приказа. На простое тепло, на случайное прикосновение спящего мужчины.

В ее голове не было мыслей. Был только беззвучный, яростный крик: «Какого хрена?!»

Это был не страх перед ним. Он спал, он был безвреден. Это был ужас перед собой. Перед этой внезапной, постыдной уязвимостью. Гнев захлестнул ее, горячий и горький. Гнев на собственную плоть, посмевшую отреагировать так, как реагируют… другие. Не воины.

Она перестала действовать деликатно. Теперь это была не операция, а эвакуация. С холодной, механической точностью она схватила его руку, как чужеродный предмет, и отбросила ее в сторону. Она скатилась с кровати так резко, что едва не упала.

Холодный пол обжег ее босые ступни, и это было спасением. Боль и холод возвращали контроль. Она выпрямилась, тяжело дыша, и посмотрела на кровать.

Леонардо не проснулся. Он лишь что-то недовольно пробормотал во сне и перевернулся на другой бок, подтянув колени к груди. Он ничего не знал. Весь этот внутренний ураган, эта унизительная капитуляция ее собственного тела, осталась ее тайной.

И от этого было только хуже. Она стояла посреди тихой комнаты в сером предрассветном свете, и впервые в жизни вела бой, в котором не знала, кто ее настоящий враг.

Когда Леонардо проснулся, комната была уже залита ярким утренним светом. Леонора стояла у окна спиной к нему, полностью одетая и облаченная в доспехи. Она чистила свой меч куском промасленной ткани, и ее движения были резкими, механическими, лишенными обычной плавной грации.

— Доброе утро, — сказал он, садясь на кровати и потирая заспанные глаза.

Она не обернулась.
— Утро.

Ее голос был ровным, холодным и абсолютно безжизненным. Словно говорила не она, а ее тень. Леонардо списал это на ранний час и начал одеваться.

Когда они спустились завтракать, к ним присоединился Хнык. Он выглядел на удивление бодрым и отдохнувшим, хотя от него и попахивало сеном.
— Добрейшего утречка! — провозгласил он своим печальным голосом, в котором, однако, слышались нотки энтузиазма. — Спать на сене оказалось удивительно полезно для спины. Рекомендую. Кажется, я нашел тему для нового трактата: «Остеопатические свойства фуражных культур».

Леонардо улыбнулся, но его улыбка тут же угасла. Леонора, сидевшая напротив, молча ковыряла вилкой свой омлет, глядя в тарелку с таким видом, будто изучала тактическую карту вражеской крепости.

— Леонора, передай, пожалуйста, соль, — попросил Леонардо.

Она, не поднимая глаз, молча подвинула к нему солонку.

— Спасибо.

Ответа не последовало.

Хнык, обладавший чувствительностью сейсмографа к малейшим изменениям настроения, тут же уловил напряжение. Он переводил свои грустные глаза с непроницаемого лица Леоноры на растерянное лицо Леонардо.
— Я что-то пропустил? — прошептал он Леонардо, когда Леонора отвлеклась, чтобы налить себе воды. — Вы поссорились?

— Я… я не знаю, — так же шепотом ответил Леонардо, пожимая плечами. — Вроде бы нет. Вчера вечером все было… нормально.

— Хм, — Хнык задумчиво почесал подбородок. — Возможно, это связано с фазами луны. Я читал исследование о влиянии гравитации спутника на эмоциональное состояние гуманоидов. Очень занимательно. Хотя, возможно, ей просто не понравился омлет.

Леонора доела свой завтрак в рекордные сроки, отодвинула тарелку и развернула на столе карту.
— Мы достаточно отдохнули, — объявила она, и ее голос не допускал возражений. — Пора идти.

Она ткнула пальцем в темное, неаккуратное пятно на пергаменте.
— Судя по карте, дальше нас ждет это. Болото Уныния. Хнык, ты что-нибудь о нем знаешь?

Хнык встрепенулся, радуясь возможности блеснуть знаниями.
— О, да! Болото Уныния! Классический пример геомантической аномалии. Его испарения воздействуют непосредственно на лимбическую систему, подавляя выработку эндорфинов. Проще говоря, оно высасывает из живых существ всякую радость, надежду и волю к борьбе, оставляя лишь апатию и желание присесть и больше никогда не вставать. Крайне неприятное место. Говорят, даже местные лягушки не квакают, а меланхолично вздыхают.