Двое в пророчестве, не считая сыра

Глава 8. Деревня обреченная на отчетность

Они покинули процветающий Пустячий и через полдня пути вошли в земли, которые на карте были отмечены другим, более строгим шрифтом. Первым поселением на их пути был городок Поддонный. С первого взгляда он казался просто бедной, захудалой версией предыдущего. Те же кривые улочки, те же попытки организовать пространство. Но на этом сходство заканчивалось.

Воздух здесь не пах хлебом и деньгами; он пах сыростью, безнадегой и дымом от дешевого, коптящего торфа. Дома были сгорбленными, словно под тяжестью невидимого груза, их стены из серого, выветренного дерева подпирали кое-как сколоченные балки. Вместо веселого перезвона колокольчиков здесь стояла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом редкой телеги да тоскливым воем ветра в щелях.

— Еще один городок с забавными законами, надо полагать? — с усмешкой сказал Леонардо, указывая на покосившийся забор, к которому была прибита табличка с витиеватым текстом.

— Это не забавно, — голос Леоноры был тих, но тверд, как сталь. Она остановилась, и ее взгляд стал жестким. — Держите ухо востро. Мы на территории Малакора.

Она обвела рукой убогие постройки.
— В Пустячьем налоги — это игра для богатых. Способ развлечь себя и короля. Здесь… здесь налоги — это оружие. Это способ держать людей в вечном долгу и страхе.

Они подошли к забору, и Хнык, прищурившись, начал читать табличку.
— «Уведомление о начислении пени за нарушение Статьи 114-Г: «О недопустимом отклонении вертикальных ограждающих конструкций от идеальной оси». Проще говоря, налог на кривизну забора.

— Но… все заборы кривые! — воскликнул Леонардо, оглядываясь по сторонам. И действительно, ни одного ровного забора в Поддонном не было. Все они были сколочены из разномастных досок, покосившиеся, идущие волнами.

— Именно, — кивнула Леонора. — Плотник здесь стоит столько, что нанять его — значит продать дом. Поэтому все делают заборы сами, как умеют. А так как никто из них не является сертифицированным мастером-плотником, каждый забор по определению имеет отклонения. И каждый житель этого города с рождения и до смерти — налоговый должник.

Они пошли дальше, и абсурдность этого мира становилась все более зловещей. Их внимание привлекли окна. Они были либо крошечными, как бойницы в крепости, из-за чего внутри домов царил полумрак, либо, наоборот, огромными, непропорциональными дырами, кое-как затянутыми бычьим пузырем, сквозь который гулял ветер.

— Что у них с окнами? — не выдержал Леонардо. — Почему нет ни одного нормального?

— Потому что «нормального» не существует в законодательстве Малакора, — с печальным знанием дела ответил Хнык, указывая на другую табличку, висевшую на стене ратуши. — Вот, «Налог на оконные проемы». Окна, классифицированные как «чрезмерно малые», что затрудняет инсоляцию и портит внешний вид здания, облагаются штрафом. Окна, классифицированные как «чрезмерно большие», что ведет к нерациональным теплопотерям, облагаются еще большим штрафом.

— А средние? Идеальные? — спросил Леонардо.

— А «идеальный усредненный размер оконного проема», — Хнык процитировал выдержку из документа, который, видимо, знал наизусть, — «не определен в действующей редакции Постановления и будет установлен специальной комиссией в неопределенном будущем».

Леонардо замер, осознавая всю дьявольскую гениальность этой ловушки.
— То есть… любое окно, какое ни сделай, автоматически попадает либо в одну, либо в другую категорию?

— Совершенно верно, — кивнул Хнык. — Поскольку идеала не существует, все существующее по определению несовершенно и подлежит налогообложению. Очень изящная юридическая конструкция.

Они стояли посреди улицы, и веселый абсурд Пустячьего казался теперь далеким, наивным сном. Здесь не было места юмору. Здесь царил холодный, математически выверенный механизм порабощения. Люди здесь были бедны не потому, что земля была бесплодна, а потому, что сама их жизнь, их дома, их тени и даже кривизна их заборов были объявлены вне закона. И Леонора смотрела на осунувшиеся, безрадостные лица прохожих, на их потухшие глаза, и в ее взгляде не было жалости. Была только тихая, концентрированная ярость. Теперь ее спутники видели то же, что и она. Они видели истинное лицо своего врага.

Они вышли на то, что в Поддонном называлось главной площадью. Это был просто широкий, неухоженный клочок утоптанной земли, посреди которого одиноко стоял пересохший колодец. Площадь была сердцем города, и сердце это едва билось.

Все здесь было кривым, серым и уставшим. Дома, окружавшие площадь, прижимались друг к другу, словно поддерживая соседей, чтобы окончательно не рухнуть. Их деревянные фасады выцвели до цвета старой кости, крыши были залатанными, а из некоторых труб вместо дыма шел лишь тонкий, сизый дымок — признак того,
что топить приходилось сырыми дровами.

Жители, те немногие, что были на площади, двигались медленно, с опущенными плечами, словно невидимый груз налогов и безнадеги давил на них физически. Они были худыми, с впалыми щеками и кожей, обветренной до состояния пергамента. Их одежда была лохмотьями — заплатанными, выцветшими рубахами и штанами из грубой мешковины. Дети, игравшие у колодца, не смеялись; они возились в пыли молча, с серьезными, недетскими лицами.

На краю площади развернулся убогий рынок. Это была квинтэссенция экономики Поддонного, жестокая и простая, как удар палкой. За двумя импровизированными прилавками сидели «богатые». Их богатство было относительным: они были чуть менее худыми, а их одежда имела чуть меньше заплат. Один торговал дровами — это были кривые, сучковатые поленья, которые явно не годились для хорошего камина. Второй продавал овощи. Это были сморщенные, жухлые морковки, вялые пучки зелени и несколько подгнивших с одного бока яблок.

К этим прилавкам тянулась тонкая вереница «бедных». То есть, всех остальных. Леонора наблюдала за этой сценой, и холодная ярость сжимала ее сердце. Она видела, как женщина с усталым лицом долго перебирала сморщенные морковки, выбирая ту, что покрупнее, и протягивала торговцу пару мелких, стертых монеток.