Двое в пророчестве, не считая сыра

Глава 9. Точка кипения

Утро пришло без стука. Серый, безрадостный свет просочился в щели ставен, и комната медленно выплыла из темноты. Они проснулись так же, как и уснули: в тесном, вынужденном объятии, спина к лицу. Леонардо проснулся первым. Он почувствовал тепло ее тела, ощутил, как ее волосы щекочут ему подбородок, и на мгновение, в полусонной дымке, это показалось правильным и естественным.

Но потом он вспомнил. Вспомнил вчерашний день, ее холодный гнев, ее разочарование. Его рука на ее талии, положенная туда по ее же грубому приказу, теперь ощущалась как улика, как доказательство какой-то его вины. Он решил, что должен убрать ее, пока Леонора не проснулась, чтобы не начинать этот ужасный день с нового витка неловкости.

Осторожно, с плавностью вора, вытаскивающего кошелек, он начал поднимать руку. Он едва приподнял ее на сантиметр, как вдруг ее тело качнулось вперед, как будто освобожденное от невидимого груза. Она моментально села на кровати.

Было невозможно понять, спала ли она. Может, она уже давно не спала, лежа с открытыми глазами и просто ожидая, когда он сам уберет руку. А может, именно это легкое движение, это исчезновение тепла и веса, вырвало ее из сна. Она ничего не сказала. Просто встала и начала одеваться.

Тишина в комнате была тяжелой, как мокрая земля. Они двигались, собирая свои вещи, и каждый скрип ремней, каждый шорох ткани звучал как выстрел. Наконец, когда она уже затягивала ремень с мечом на поясе, она заговорила. Голос ее был спокоен, но под этим спокойствием скрывалась дрожь сжатой пружины.

— Я не уйду отсюда.

Леонардо замер, застегивая рубаху.
— Что?

— Я не буду терпеть и смотреть, как этих людей обирают до нитки, — она повернулась к нему, и ее взгляд был тверд, как гранит. — Я никуда не пойду, пока эта проблема не будет решена.

Он медленно кивнул, застегнул последнюю пуговицу.
— Я с тобой согласен. То, что здесь происходит, — это чудовищно. Но нам нужно подумать. Нужна тактика.

— У меня есть тактика, — отрезала она. — Зайти в ратушу и потребовать отмены налогов. Если откажут — применить силу.

— «Применить силу»? — он горько усмехнулся. — Леонора, рубить головы — это не всегда решение. Ты вчера видела тех охранников у колодца. Их доспехи старые, копья тупые. Это не фанатики Малакора. Это такие же бедняги, как и все остальные.

— Они носят его герб. Они служат ему. Этого достаточно.

— Нет, не достаточно! — он впервые повысил на нее голос. — Они просто работают! У них, наверное, тоже есть семьи, дети! Они живут в этой же деревне, платят те же идиотские налоги! Ты думаешь, у них есть выбор? Откажись он от службы — и его семья умрет с голоду или будет показательно высечена на площади за «саботаж»!

Он подошел к ней ближе, и в его глазах была не злость, а отчаянная мольба о понимании.
— Ты видишь черное и белое. Враг и друг. Но мир сложнее! Если мы убьем их, мы просто убьем таких же несчастных, как та женщина с гнилой морковкой!

Она смотрела на него, и ее лицо было непроницаемой маской. Ее мир действительно был проще. Враг есть враг. Тот, кто служит злу, — сам становится злом. Они сделали свой выбор. Ее воинская логика не допускала полутонов. Она видела его слова не как мудрость, а как слабость. Как попытку оправдать бездействие.

Точка кипения была достигнута. Это был не просто спор о тактике. Это был фундаментальный раскол их мировоззрений. Ее путь — прямой, кровавый и честный. Его — извилистый, бескровный и, как ей казалось, трусливый. И сейчас, в этой убогой, холодной комнате, они стояли по разные стороны пропасти, и ни один из них не знал, как построить через нее мост.

— Ты ничего не понимаешь! — ее голос сорвался, потеряв свое ледяное спокойствие и наполнившись яростью. — Ты думаешь, с такими, как Малакор, можно договориться? Можно найти «другой путь»? Нет! Есть только язык силы, который они понимают. Все остальное — это наивность! Детский лепет!

Она ткнула пальцем в окно, за которым начинался серый, унылый день.
— Пока ты будешь думать, как бы не обидеть охранника, его дети будут есть гнилую морковь! Пока ты будешь искать «бескровное решение», еще одна семья попадет в долговую яму, из которой нет выхода! Твоя доброта, твое сострадание — здесь они бесполезны! Хуже, они вредны! Они — оправдание для промедления, которое стоит людям жизни!

— А твоя сила — это оправдание для убийства! — взорвался он в ответ, и его обычная мягкость испарилась, сменившись горьким гневом. — Для тебя все просто, да? Есть проблема — отруби ей голову! Но что дальше, Леонора? Что будет после того, как ты убьешь пару охранников и клерков? Ты оставишь после себя вдов и сирот! Ты посеешь страх и ненависть! А через неделю Малакор пришлет новых, еще более жестоких, и все начнется сначала, только будет еще хуже!

Он шагнул к ней, и теперь они стояли почти вплотную, глядя друг другу в глаза.
— Ты видишь мир как поле боя. Для тебя все вокруг — либо цели, либо препятствия. Ты даже не пытаешься понять! Ты видишь только насилие, потому что это единственное, что ты умеешь! Ты готова рубить головы, потому что это проще, чем включить свою!

Его слова ударили ее, как пощечина. Потому что в них, в самой их сердцевине, была доля правды, которую она отчаянно не хотела признавать. Он обвинял ее не в жестокости. Он обвинял ее в ограниченности.

— Я хотя бы что-то делаю, — прошипела она, и ее губы дрожали. — А не прячусь за рассуждениями о морали, пока другие страдают. Хватит.

Это было ее последнее слово. Не было больше сил спорить, доказывать, кричать. Она чувствовала, что еще секунда — и она либо ударит его, либо расплачется. И то, и другое было для нее одинаково немыслимо.

Она резко развернулась, схватила свой меч, висевший на спинке стула, и, не оглядываясь, вылетела из комнаты, с силой хлопнув дверью. Грохот эхом прокатился по тихой таверне.

Леонардо остался один. Гнев схлынул так же быстро, как и нахлынул, оставив после себя лишь опустошение и горечь. Он не хотел этого говорить. Он не хотел ее ранить. Но он не мог молчать. Он постоял мгновение, глядя на захлопнувшуюся дверь. Потом тяжело вздохнул, накинул свою куртку, подхватил сумку с сыром и походную палку. И, не говоря ни слова, молча поспешил за ней. Куда бы она ни пошла, какой бы глупости ни натворила, он знал одно: он не мог позволить ей сделать это в одиночку.