Эхо мыслей

Глава 1: Тень в темноте

Сэйбел вернулась домой поздно. Несмотря на выходной субботний день, её вызвали на работу: в Бюро эхо-контроля был аврал, сотрудники копошились в опенспейсе, как муравьи, голограммы их пси-браслетов, писк индикаторов, море человеческих и механических голосов сливались в светозвуковую какофонию. Но хуже всего было то, что Сэйбел заставили вынимать информацию для отчётов из общего нейрочата. Обычно она спокойно занималась этим в своём кабинете, работая с уже извлечёнными данными, которые оставалось только систематизировать. Больше всего в жизни она ненавидела работать в коллективе – но сегодня этот коллектив был буквально у неё в голове.

На ходу снимая и разбрасывая одежду по коридору, где лампа вспыхнула приветственным светом, реагируя на движение, сейчас она мечтала только об одном: уснуть беспробудным сном. Лучше бы навсегда.

Она даже не стала ужинать, а просто почти ползком вскарабкалась по лестнице в мансарду, ввалилась в спальню и рухнула на кровать поверх одеяла – укрыться им не было сил. Она уткнулась лицом в подушку, отпуская напряжение, но тут в темноте послышались шаги: тяжёлые, неторопливые, словно хищник, приближающийся к добыче. Нервы натянулись струной. Сэйбел вздрогнула, но не успела обернуться – её схватили за шею сзади, а затем вжали в кровать.

– Грэм! Грэм, не надо, пожалуйста!

Подушка заглушила её беспомощный протест, но Грэм всё равно не стал бы слушать.

Он рывком освободил её от остатков одежды, а затем резко перевернул на спину, впился пальцами в запястья, прижимая их к матрасу над головой, – старые синяки вспыхнули болью. Затем его руки скользнули ниже: на талию, сдавливая, словно в тисках, а потом – на бёдра, раздвинули их, вонзаясь пальцами в мягкую внутреннюю поверхность, где кожа была тонкой и особо чувствительной. Он овладел ей, как вещью – жёстко, грубо, как всегда. Воздух стал горячим и влажным, пропитавшись запахом его пота, смешанного с дорогим одеколоном. Пространство сузилось до удушающей темноты, в которой он крепко удерживал её под своим сокрушительным напором, не оставляя ни единого шанса высвободиться раньше, чем он это позволит.

Её лицо скривилось от унижения, слёзы сдавили горло – но из него вырвался хриплый стон: стон извращённого наслаждения и отчаяния, от которого Грэм помогал ей спастись. Хотя бы на какое-то время.

Когда всё закончилось, она лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как по телу разливается приятная нега, а в груди сжимается горький комок. Сейчас ей хотелось, чтобы Грэм Гаррет – этот опасный бандит, огромная гора мышц, наполненная циничностью и жестокостью, – лёг рядом и обнял её, хотелось чувствовать его тепло и силу, прижаться к нему и заснуть у него на груди. Но он только что ушёл, оставив её с пустотой.

У неё невольно вырвался то ли всхлип, то ли мрачный смешок, стоило ей вспомнить тот редкий раз, когда он остался на всю ночь и утром они вместе пили кофе. «Почти как нормальные люди», – мелькнула грустная мысль. Но сегодня – ярость, грубость, презрение. Он даже не сказал ни слова, словно она была бездушной куклой. И это глупое желание нежности – оно было предательством. Предательством самой себя. Она не имеет права испытывать эмоции, поддаваться чувствам. Она не должна привязываться.

И всё-таки у неё с Грэмом была связь. Не только физическая, в те случайные ночи, когда он приходил без предупреждения и брал её без спроса, а что-то более глубокое. Не любовь, нет – кто вообще придумал это лживое слово? Возможно, они просто нашли друг друга: он – свою жертву, она – того, кто снова и снова будет её унижать. Причинять боль. Пользоваться, как вещью. Вытирать об неё ноги. Втаптывать в грязь. И она будет – нет, не получать от этого удовольствие, а просто чувствовать себя живой. Пусть даже через слёзы и стыд.

Потому что иначе – пустота.

***

Сон накрыл её, как волна, но не принёс покоя, который сейчас был ей так нужен. Вместо этого она вернулась в детство – в тело испуганного ребёнка, на глазах которого родители привычно сцепились в пьяной драке. Она любила их – любила по-настоящему, – и они, несмотря на постоянную грызню, никогда не были с ней жестоки, но в тот момент ей захотелось, чтобы они умерли. Чтобы прекратили мучить друг друга. Это была лишь секундная вспышка – Сэйбел не желала им зла, – но она была так напугана, что это привело её в ярость, и часть её разума – чёрная тень – завопила о том, что нужно положить этому конец.

А потом... потом эта тень воплотилась в реальности: как самостоятельное существо, уже неподвластное её сознанию. Фантом, которого она не могла контролировать. Чёрный туман, наполнивший комнату вибрациями насилия. И он исполнил её желание – растерзал родителей. Изнутри. У неё на глазах. Проник им под кожу, покрывая её чёрными линиями, словно татуировками хаоса. Линии расползались и превращались в трещины, а тела – в разбитый фарфор. Крики, боль, кровь. А потом всё стихло – только отголоски вибраций в воздухе, которые потом засекут эхо-детекторы.

Она не знала, сколько просидела так, в этой окровавленной тишине, забившись в угол, обхватив колени руками, не в силах отвести глаз от картины жестокой расправы, пока не приехали нейтрализаторы – охотники за тенями. И она не помнила большую часть того, что было дальше – просто существовала в немом отупении... сколько? Месяц, год, два, больше? Просто существовала, пока не научилась снова говорить и притворяться, что с ней всё в порядке.

И она притворялась до сих пор.

***

Сэйбел подскочила на кровати с немым криком. Голова раскалывалась от боли, а по вискам стекал липкий пот. Дыхание – шумное, судорожное – постепенно восстанавливалось, и комната наполнилась тишиной. Тишиной, так похожей на ту – из детства...