Фальшивая невеста чёрного мага

Глава 5. Эмилия

Эмьегарда Зорита дель Уртадо-Посо.

Имя пришлось узнавать самой. Просить отца бесполезно: если он не запомнил с первого раза, то не запомнит уже никогда. В этом весь он — удивительный сплав гениальности и рассеянности. Он способен наизусть перечислить состав любого своего эликсира, но уже девять лет не может уяснить, в какой именно тумбочке хранятся его носки.

Каждый год он забывает о моём дне рождения, но чётко помнит дату, когда я сделала первые шаги. Он приносит на могилу мамы пионы, хотя она обожала лилии. При этом он до мельчайших подробностей помнит каждое пятнышко, каждый шов лилового платья, которое на ней было в тот, когда она погибла.

Отец до сих пор настаивает, что её убили. «Вы не понимаете! Моя драгоценная Санча — querida, diamante! — не пошла бы к озеру одна», — твердит он.

Только вот мама ходила туда, и не раз. Вода Зеркального озера идеально дополняла её любимые туманные заклинания. Иногда она брала меня с собой, и я, тогда ещё совсем малышка, не умевшая даже замедлить разложение, зачарованно наблюдала, как магия Санчи Гаоны Рохас вызывает образы давно умерших зверьков.

До сих пор помню, как часами, заливаясь смехом, играла с полупрозрачной куницей, у которой был обгрызен бок, и с зайцем без уха. Мама рассказывала, что их косточки покоятся в земле где‑то на берегу — потому вызвать их образы несложно.

Совсем другое дело — изящная длинноногая серна. Её останки лежали дальше, за границей леса, и потому она появлялась лишь на несколько минут.

Мама говорила, что расстояние ослабляет связь с останками, делая призыв почти невозможным. Но каждый раз, когда ей удавалось создать силуэт грациозной серны, её глаза светились особым торжеством.

— Давай подойдём ближе! — предлагала я очевидное. — Там, в лесу, ещё много мёртвых зверей!

Мама, улыбаясь, качала головой:

— В лес мы не пойдём, mi alma. Помимо мёртвых там много живых, и вот они‑то для нас опасны.

Я начинала хныкать — не то от разочарования, не то от страха перед полными жизни мохнатыми монстрами, которых рисовало воображение. Тогда мать усаживала меня на валун, покрытый влажным мхом. Ко мне тут же возвращались любимые заяц с куницей: их туманные фигурки кружились по берегу, делая то же, что и всегда, — повторяли одни и те же прыжки, повороты, забавное шевеление хвостами. Это одновременно веселило и успокаивало меня.

Иногда мама рассказывала истории о каждом животном, чьё воплощение мы вызывали. О том, как куница храбро защищала своих детёнышей от лисы, как заяц спасал раненого товарища, а серна когда‑то была вожаком целого стада.

Я до сих пор помню тот особенный звук — будто десятки колокольчиков звенели в тумане, когда мама творила свои заклинания. И ещё запах — свежий, как после дождя, с лёгкой горчинкой от трав, растущих вокруг озера.

Мама знала этот берег, как свои пять пальцев. Она могла с закрытыми глазами пройти тропой вдоль кромки воды, обойдя все скрытые под поверхностью камни, угадать, где начинается омут, а где — безопасное мелководье. Она знала, в каком месте ветер всегда меняет направление, где растут самые целебные травы, а где лучше не ступать, чтобы не увязнуть в топком иле. Она рассказывала мне, что озеро дышит — то успокаивается, отражая небо, то вдруг вскипает капризно, проверяя на прочность тех, кто осмелился приблизиться.

Думаю, именно поэтому отцу так сложно поверить, что мама просто взяла и утонула. Не справилась с водами Зеркального озера — того самого, которое читала, как открытую книгу. Он не может принять, что та, кто знала каждый его блик, вдруг оказалась во власти его переменчивого нрава.

Возможно, поэтому отец предпочёл вовсе отрицать, что мама по доброй воле пошла к озеру в тот день. Сначала он просто сомневался, потом начал настаивать: «Она не могла туда пойти. Не в ту погоду, не в то время». А потом и вовсе утвердился в новой правде: её убили. Не стихия, не случайность — кто‑то намеренно лишил её жизни.

Он находил тени там, где их не было, выстраивал цепочки несуществующих улик, цеплялся за малейшие несостыковки. И в конце концов сам свято поверил в эту версию. Даже господин Армандо, один из немногих, кто говорит с нашей семьёй не через губу, не смог его убедить в бессмысленности таких подозрений.

Я не спорю с отцом. Не пытаюсь доказать, что мама любила озеро слишком сильно, чтобы бояться его. Что она знала его лучше, чем кто‑либо в Сангредо, и всё же не смогла предугадать тот единственный каприз природы, который оказался сильнее.

— Госпожа Рохас. Эмилия! — голос господина Армандо вырывает меня из горьких, но тёплых воспоминаний. — Пора переносить. Подхватите с той стороны, будьте добры.

Я вздрагиваю и несколько раз моргаю, возвращаясь в жаркий сегодняшний день. Перед глазами вместо зеркальной глади и маминой улыбки — тело девушки, нашедшей свой конец под каретой.

Эмьегарда Зорита… Она довольно красива, должна признать. Смерть даже придаёт её чертам какое‑то странное, почти благородное спокойствие.

— Конечно, — улыбаюсь я мужчинам. — Сейчас всё сделаем.

Дверцу кареты уже отломили — теперь она служит носилками. Понесём мы втроём: я, отец и господин Армандо. Второй законник останется сторожить карету, пока не пришлют подмогу, чтобы собрать вещи.