Фальшивая невеста чёрного мага

Глава 8. Эмилия

Мне всегда казалось, что наша усадьба великовата для семьи из двух человек и одного фамильяра. Когда‑то Рохасов было столько, что самым младшим приходилось делить мезонин в качестве детской. Но те времена давно прошли.

После смерти мамы мы закрыли третий этаж — сначала частично, а потом и вовсе наглухо. Я уже не думала, что отец однажды сможет заглянуть туда, но… Последние две ночи он засыпает только там. А днём носится по дому, ловит меня на каждом углу, во всех гостиных, — и я начинаю понимать прабабушку Амелью. В мемуарах она писала: «В этом доме невозможно чихнуть без того, чтобы кто‑нибудь на другом конце не пожелал тебе здоровья».

— Вот! — кричит отец, выпрыгивая из полумрака коридора. — Я собрал всё необходимое! Будешь самой подготовленной на лекциях!

— Уверена, нам выдадут инвентарь, — осторожно возражаю я.

— Ставлю сотню кельмов, у них нет ничего подобного! — Его глаза горят от радости, и я в очередной раз не могу отказать.

Слабо улыбаюсь и принимаю объемистый свёрток с вещами, уже третий с тех пор, как не удержалась и соврала про поступление.

Из‑под бурой ткани выглядывают потёртые корешки книг, поблёскивают металлические края старых артефактов, белеет костяная рукоятка…

— Сенте‑Марита, отец! Зачем мне в Академии нож?

— Очень полезная вещица, между прочим. Твой дедушка Энрике, храни его небо, вырезал рукоять из собственных костей! Тебя ещё не было на свете, когда его сразил недуг: косточки вдруг начали расти и расти — на руках, на ногах, даже на спине, будто второй позвоночник проступал. В итоге он решил, что, раз уж всё равно умирает таким необычным способом, нужно извлечь из этого пользу для семьи, и вырезал у себя…

— Спасибо! — Я поспешно прерываю его. Некоторые вещи даже некромантам противно представлять. — Я сохраню его в память о дедушке Энрике.

Сохраню, пожалуй, где‑нибудь на дне саквояжа. Третьего саквояжа, потому что в первый и второй «полезные вещицы» уже не вмещаются.

Отец треплет меня по волосам. Его улыбка — такая счастливая — разбивает мне сердце. Этот радостный вид ежесекундно напоминает, какая я бессовестная обманщица.

— Пойду посмотрю, что ещё может тебе пригодиться, — говорит отец. — Помнится, от тётушки Викторы остался мощный череп…

— Нет! — Мои глаза округляются. — Вряд ли в Академию можно привозить останки родственников.

— Ну что ты, череп не её собственный. Вороний! От её фамильяра. Ну и противная то птица была — изгадила мне, э‑э… всё детство.

— Отец, пожалуйста, не нужно…

Но он меня уже не слышит. Уходит, рассеянно бормоча что‑то под нос. Я понимаю: часа через два он торжественно вручит мне ещё один свёрток.

— Нужно уехать, пока отец не начал отламывать доски от дома, — вздыхаю я, спускаясь в бальзамирон. — Он собирает меня так, будто я уеду лет на десять, не меньше.

Миссис Ласьенда не отвечает. Она вообще не разговаривает со мной последние два дня. И это немое осуждение в разы хуже, чем если бы она ворчала без перерыва.

— Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила? — Мой голос похож на скулёж. — Ты же видела, в каком состоянии был отец. Я просто… хочу помочь ему. Разве это делает меня плохим человеком?

Она демонстративно дёргает ушами, давая понять: слышит, но слушать не намерена. Я понимаю её, мои оправдания и вправду жалкие. Не желание угодить отцу делает мой поступок отвратительным, а то, что я воспользовалась гибелью бедняжки Эмьегарды.

Труп девушки лежит в хладовке почти не тронутый. Мы даже не сняли с неё платье. Лишь наложили заклинание, останавливающее разложение на ближайшие семь дней.

Всю прошлую ночь я провела рядом с ней. Уснула там же, несмотря на пронизывающую дрожь от близости морозных кристаллов. Всматривалась в безжизненное лицо, словно ожидая, что Эмьегарда вот‑вот откроет глаза и заговорит: «Я не держу на тебя зла, дорогая Эмилия. Бери моё письмо, иди к своей цели. Но постарайся не посрамить моё имя».

С последним напутствием могут возникнуть проблемы, и вовсе не потому, что я собираюсь порочить имя госпожи дель Уртадо‑Посо. Напротив, я бы с радостью стала её лучшей версией. Готова учиться в память о ней… но она‑то собиралась учиться на бытовом.

Возможно, Эмьегарда мечтала шить такие же прекрасные платья, какими были полны её сундуки: кружево, атлас, воздушный шифон и мягкий муслин. Я никогда не носила подобной красоты. У меня её попросту не было.

А может, она хотела готовить? Летающие пончики, блестящие супы, вкуснейшие пирожные из ягод, что росли в лесах её родного города. Вот только я даже не знаю, откуда она родом. Господин Армандо до сих пор это не выяснил, а от её родственников нет вестей. Они ещё не спохватились. Да и много ли их? Есть ли у неё вообще семья?

Не знаю, не знаю! Я ничего не знаю об Эмьегарде. Кроме того, что вряд ли девушка, поступившая на бытовой факультет, хотела бы, чтобы её имя связывали с некромантией. И от этого обида миссис Ласьенды кажется мне ещё весомее, а то, что я собираюсь сделать, — ещё более нечестным.

Но у меня нет выбора. Торжество и предвкушение, что сквозит в каждом слове, в каждом жесте отца, не оставляют мне шансов.