Фельдшер-как выжить в древней Руси.

Глава 8.

Глава 8.

Деревня обсуждает мыло чаще, чем грехи, Добрыня получает неожиданное отцовство, а Милана заносит в медицинские записи пункт «лечение истерии общим стыдом»

Утро началось не с петухов.

Утро началось с вопля:

— Барыня! Там Марфа в слёзы! Говорит — воевода дитя ей сделал!

Милана, держась за голову, не сразу поняла, кто такой воевода, почему он должен был кому-то что-то делать, и главное — зачем об этом кричать на весь двор в час, когда нормальные люди ещё спят, а ненормальные варят щёлок.

Пелагея проснулась первой: широко распахнутые глаза, лицо серьёзное, как у маленькой судьи.

— Мамка… — шепнула она. — А воевода мог сделать?

— Пелагея, доча, — устало выдохнула Милана, — воевода пока сделал только одно: атмосферный шум и ощущение, что мне нужен кофе. Остальное — под вопросом.

За дверью уже толпились: Домна, Акулина, Улита и ещё три бабы, которых Милана видела ровно два раза — когда они приходили за мылом и когда приходили ворчать, что мыло «слишком скользкое».

— Так! — Милана вышла на крыльцо. — Что тут случилось и почему оно случилось до завтрака?

Вышла Марфа.

Марфа — девица лет девятнадцати, красивая, но хитрая, как ласка в курятнике. Глаза мокрые, губы дрожат, руки на животе сложены так, будто она уже на сносях.

— Барыня… — всхлипнула она. — Воевода… Добрыня наш… он… обещал взять меня в жёны, а я… дитя ношу его…

Тишина стала такой плотной, что если бы её положить в кадку — из неё вышло бы мыло.

Милана закрыла глаза, открыла, посмотрела на небо, мысленно попросила у Вселенной объяснений, почему она работает фельдшером в эпоху, где нет тестов на беременность, но есть деревенская фантазия.

— Марфа, — начала она осторожно, — кто-то видел, как Добрыня был с тобой?

Марфа округлила глаза:

— Это ж не для глаз такое дело! Но Бог видит!

— Бог многое видит, — кивнула Милana. — Вопрос: видели ли это свидетели понестерковее?

Слышно было, как несколько баб пытаются понять новое слово «понестерковее», и одна шепчет другой: «Это, знать, какие почище понятых».

— Я! — внезапно подняла руку Улита. — Я Марфу на улице видела! Воеводины люди мимо воза её прошли, и она так… глядела!

— Глядеть не запрещено законом, — пробормотала Милана. — Иначе вся деревня давно должна штрафы платить.

Пелагея притянула мать за рукав и шёпотом спросила:

— Мамка, а как узнать, что она правда беременная?

— Вот сейчас и увидим, — мрачно заверила Милана. — Наукой и позором.

---

Добрыня появился внезапно, как плохое объяснение поступков.

— Что здесь? — спросил он, и стало очевидно, что ночевал он плохо: тёмные круги под глазами, плечи напряжены.

Марфа тут же взвыла:

— Воевода! Я дитя твоё ношу! Не дай мне погибнуть в стыде!

Тишина. Лица — вытянутые. У Домны брови ушли на уровень крыши.

Добрыня медленно повернул голову к Милане:

— Это… что за бесовщина?

— Это, — ответила Милана, — социально-медицинский случай. Сейчас разберёмся.

Она встала рядом с Марфой, приложила ладонь к её животу (который был подозрительно плоским).

— Марфа, когда ты почувствовала, что ждёшь ребёнка?

— Ночью, — всхлипнула та. — Я спала, и мне приснилось, что дитя толкнуло!

— Угу, — Милана кивнула. — Наверное, гороха наелась.

— Я не ела горох, — возмутилась Марфа.

— Тем хуже, — пробормотала фельдшер. — Горох хотя бы объяснил бы ситуацию.

Затем — голосом строгой медсестры из приёмного отделения скорой помощи, которую невозможно запутать словами «мне стало плохо от луны» — Милана сказала:

— Марфа, если ты действительно беременна, я должна это проверить. Ты согласна?

Марфа замерла.

— Проверить… как?

— По науке, — сухо ответила Милана. — И сильно стыдиться будет только тот, кто врёт.

Марфа сглотнула.

— А если… а если оно ещё маленькое? Не прощупается?

— Марфа, — Милана положила ей руку на плечо. — Если оно настолько маленькое, что его нельзя ощутить, то и кричать на всю деревню было рано.

Толпа зашумела:

— И то верно…
— А мы уж думали…
— Воеводе теперь что делать?

Добрыня кашлянул:

— Я ребёнка не делал.

— Это выясним, — сказала Милана. — Если ребёнок есть — он не спрячется. Если ребёнка нет — будем лечить… воспаление фантазии.

---

Осмотр прошёл быстро. Марфа оказалась скандальной, но не беременной. И когда Милана объявила результат, деревня облегчённо выдохнула.

Ну, кроме Марфы.

— Она мне чрево простудила! Холодом проверяла! — вопила Марфа. — Я ж теперь точно вяну!

— Вянет у тебя не чрево, — устало сказала Милана. — А совесть. Хочешь — смажу мёдом, поможет.

Домна прыснула в кулак.

Добрыня повернулся к Марфе:

— Ложь — грех. Ты хотела опозорить меня и вдову, которая лечит моего брата?

— Я… я думала… — Марфа замялась.

— Не думать надо было, — жёстко бросил воевода. — А жить честно.

— Ладно! — взвилась Марфа. — Сама ведьма виновата! Мужики все на неё глядят! Как тут не подумать худое?!

Тишина.

Добрыня перевёл взгляд на Милану.

Милана подняла бровь:

— Ну? Видели? Я, оказывается, источник массовой истерии. Я так и запишу: «Эффект побочный: мужики временно теряют честь по причине бань, мыла и чистых рук».

Пелагея шепнула:

— Мамка… а что такое «честь»?

— Это как чистые ноги, только у души, — ответила Милана.

---

Марфу отправили домой «лечить совесть отваром правды», и деревня начала обсуждать происшедшее с той скоростью, с какой обычно обсуждали урожай, грозы и, в последние недели, мыло.

— А ведь правда, красавица, — шептались бабы. — Воевода глядит на неё, как на… как на квас в жару.
— Не, он глядит так, будто она ему новую кольчугу дала.
— А я считаю, он побаивается. И правильно делает — мыло-то сила великая.

---

Когда суета рассеялась, Добрыня подошёл к Милане.