Фиктивная жена на лето. Срочно!

2 ГЛАВА. КАТЯ

Такого напора со стороны новой фейковой родни я не ожидала. Язык у дедули без костей, а сплетни-то разлетаются — только успевай ловить. Это наверняка от Лёшика презент — тире, плевок в меня. Не могу тут находиться.

Ноги сами собой попятились назад — на узкую тропинку, ведущую к лесу. И плевать, что близится закат. Мне бы спрятаться и не казать носа, пока дедуля не уйдёт с нашего двора. Наверняка он к бабушке моей — как к новоиспечённой родне пришёл. Да и рюкзак у него не из лёгких. Я уже отсюда чую знакомый до боли кисловато-пряный запах медовухи.

Праздновать нагрянул, что ли?..

***

Убежав прочь в лес, я брела по вытоптанной тропинке, не изменяя старой привычке, зародившейся ещё в раннем детстве. Когда видеть никого не желала, а хотелось уютной тишины. Лес дарил мне эти волшебные мгновения чистой радости.

Тропа тем временем закончилась, и предстояло пробираться через малинник и травы, где раньше крапива врезалась в щиколотки, а теперь просто жгла все неприкрытые тканью места.

Хотелось вывернуть себя наружу и выбросить на обочину. Тогда, сорвавшись и не думая о последствиях своего нынешнего приключения, я шмыгнула в лес, подобно рыжуле-лисице, за которой гонятся собаки. Только лай был не снаружи, а внутри — прямо в груди, в моём сердечке.

- Катя! — донеслось позади.

Я замерла на долю секунды. Узнала голос мгновенно. Мир. Он прорывался сквозь соседние кустарники в своём «парадном костюмчике на люди». Белая рубаха в деревне надевается только на несколько знаменательных событий: первое сентября в школе, выпускной, свадьба и конечная, последняя станция жизни. Ах да, забыла. Фиктивный брак!

- Катя, подожди!

Но я не подождала, даже не остановилась. Наоборот, ускорила шаг, перепрыгивая через выступающие корешки. Послала всё — и Мира, и дедушку, и себя — к чертям на рога. Может, даже вслух.

Ноги болели, не слушались, стали запинаться. Я бежала, уже задыхаясь. Под ветками, сквозь кусты, сдирая кожу, как маску с лица. Хотелось исчезнуть, растаять, как Снежная королева из сказки Андерсена, стать никем.

Плевать. На всех. Пусть ищут. Пусть догоняют. Я больше не хочу. Зря подписалась на этот бред.

Сумерки ложились на плечи тяжёлым покрывалом. Воздух — влажный, острый, с запахом смолы и мокрой земли, — впивался в лёгкие.

Позади ещё раз:

- Катя!

Но это уже было где-то в другой жизни. Где я кого-то слушала.

Здесь же — только деревья, корни, злые кусачие муравьи, листья, липнущие к щекам.

А сердце отбивало одно:

Беги. Пока можешь. Беги, пока ты ещё — ты. Как в фильме про Лолу.

Моё секретное место — озеро — встретило меня, как старый друг, который ничего не спрашивает. Вытерпит все слёзы, гнев… выслушает молча.

Скажут: дурочка, разговаривает с водой, — у виска покрутят. И пусть. Плевать мне на них! На всех. Вода же только смотрит и «жмёт» руку — молча.

Гладь — темнеющая, почти чёрная, с тонкой полоской света по краю, будто кто-то забыл выключить фонарь за горизонтом.

Воздух — прохладный, пахнущий мокрой хвоей и вечерней тишиной.

И — я одна. Совсем.

Бегство выжгло все мысли. Осталась только усталость, пульсирующая в висках, и зуд от укусов муравьёв, которые пробежались по мне с энтузиазмом особого уровня. Я стояла у берега, тяжело дыша. А потом решила: всё. Хватит.

Быстро разделась, без лишних церемоний. Белоснежная блузка в мелкий горошек провинциалки, затем хлопковая майка — насквозь мокрая от пота, потом шорты-юбка, бельё. Не то, что носят женщины с кольцом на пальце, а то, что подростки средней школы. Слипы.

Всё сбросила, будто кожу змеи — вместе со злостью, тревогой и всем этим фальшивым спектаклем, в который сама себя позволила втянуть.

Самонадеянность — моё второе я.

Так мыслят деревенские дурочки. А кто я? Правильно, Катюша. Ку-ку, деточка! Откуда вырвалась — туда и плюхнулась. Головой в коровью лепёху.

Осторожно зашла в воду, но с каким-то странным азартом. Не увидят, не должны.

Если уж промочила лапки — грех не нырнуть с головой. Озеро сначала обожгло, потом приняло — прохлада обволокла меня, укутав в своё одеяло.

Казалось, я плавала без остановки. Не как на секции в школе — с правильными гребками, а как в детстве: хаотично, беспечно, с нырками, с брызгами, заглядываясь на небо. Блаженство. Даже засмеялась — от облегчения, наверное. Смеяться в одиночку, в голом виде, в лесу — определённо новый уровень. Наверное, это отчасти можно смело назвать свободой. Наши предки не чурались светить «красотой».

Когда усталость всё-таки настигла меня, я вернулась к берегу. Подплыла практически к кромке, ещё немного — и вот. Выйду. И вдруг… остановилась. На берегу — пусто.
Майки нет. Шорт — нет. Белья — тем более! Даже носков, мать их, тоже нет... Ни один из них не оставили, чтобы сжалиться. Ничего. Как будто меня специально подкараулили.

Я стояла по шею в воде, цепенея от подкравшегося холода. Ночь наступала на пятки вечеру, понижая температуру воздуха. Вот вам и а-ля контрастный душ. Я ещё не успела среагировать, но тело уже напряглось. Мгновенно. Как перед ударом. Попытка просканировать взглядом траву ни к чему не привела. Ближайшие кусты. Лодка, которую кто-то из местных вечно бросал у камышей. Ничего.

И всё же — не "никого". Кто-то был. Моя пятая точка аж зудела от странного предчувствия приключений на это прекраснейшее место.

Я это почувствовала всей кожей. Гусеки появились не от холода. Верх моего скромного бюста теперь был абсолютно открыт для бесплатного любования любому мужику нашей деревни. Сомнений, что это мужик, не было. Ни одна женщина не утащит ношеное женское бельё. Даже не покусится. А тут фетишистов пальцами двух рук не пересчитать. Сеновальщики!

Губы сжались в тонкую линию сами собой. Сердце в груди било дробью «на тревоге».
Чувство — будто кто-то наблюдает. Не просто увидел случайно — а ждал. Ждал, пока я разденусь, пока расслаблюсь, пока скину всё до нитки. А потом — шмыг. И исчез. Как крыса. Только с моими вещами.