Горение Икон

Глава 1 — ПРОТОКОЛ: ПЕРВИЧНОЕ СКАНИРОВАНИЕ

Заводской гудок потонул в ровном, бескрасочном голосе из уличных ретрансляторов. Его отполировали до механического блеска, не осталось ничего человеческого. Империя вещала.

«Граждане Конфедерации, в эфире программа "Исторические вехи".

История учит нас мудрости. Нынешнее процветание Конфедерации Протекторатов — закономерный итог трудного, но необходимого пути развития. Давайте вспомним, с чего начиналось наше возрождение.

Советский Альянс в свое время достиг значительных высот, однако его модель развития со временем перестала отвечать вызовам времени. Технологическое отставание и внутренние противоречия привели к периоду Великой Смуты — тяжелым годам с 2035 по 2050.

Именно тогда Империя протянула нам руку помощи. Благодаря мудрой политике протектората удалось остановить хаос, восстановить порядок и наладить мирную жизнь. Была ликвидирована угроза голода, остановлены эпидемии, заработала базовая инфраструктура.

Сегодня наша Конфедерация — надежный партнер в общеимперском хозяйстве. Наша стабильность стала результатом разумного сотрудничества и доступа к передовым технологиям. Наша экономика, ориентированная на добывающий сектор, вносит весомый вклад в общее процветание.

Исторический урок очевиден: технологическое развитие невозможно без сильного покровителя. Мудрое руководство Империи дало нам возможность избавиться от прошлых ошибок и уверенно смотреть в будущее.

Следующий выпуск будет посвящен преимуществам системы управления "Небесный Мандат". Оставайтесь на волне "Имперского Вестника".

Департамент идеологической чистоты напоминает: распространение ложных исторических сведений преследуется по закону».

Голос умолк, осталось лишь гудение трансформаторов и скрип шагов патрульных дронов. Слова растворились в воздухе, но смысл повис над городом. Неосязаемый, но ощутимый, как утренний смог. Эти истины, повторяемые изо дня в день, стали частью обыденной жизни. Такой же естественной, как панельные дома и вечный привкус гари.

***

Первым всегда приходил фантомный зуд. Глухая вибрация в костях левой руки, которой не было уже восемь лет. Мозг, верный пес старой боли, посылал сигналы в кибернетический протез, собранный из советских сплавов и контрабандных чипов Империи. Протез молчал, боль — нет.

Он лежал, уставившись в потолок. Трещина в штукатурке повторяла контур бывшей Финляндии. Ежеутренняя карта. Карта мира, которого не было. Все, что было — тридцать квадратных метров в хрущевке Сектора-7.

Воздух в комнате вымерз. Идеальное разрежение, где не осталось ничего, чем можно дышать, кроме факта собственного существования. И этот факт с каждым утром требовал все новых доказательств.

Голод сидел не в желудке. Пайка «Биопродукт-7» гасила спазмы. Голод угнездился ниже, в солнечном сплетении, — тупое, сосущее давление. Голод на правду. На причину. На право этой боли.

Просить о том, чтобы утолить его, было нельзя. Просить — значит добровольно внести свою пустоту в их протокол, признать, что они могут ее заполнить. Стыд от одной только мысли об этом оставлял во рту привкус окисленной меди.

Рудольф стал тенью не из-за протеза, а из-за этого вакуума. Из-за бедности — когда из будущего выкачали все варианты, кроме одного, и остается только существовать в нем, как пылинке в запаянной колбе.

Голод ломал не тело. Он был инженером души. Методично демонтировал одни узлы — надежду, ярость, стыд — и собирал другие: тихий ужас, холодную ясность, готовность.

За запотевшим окном стояла плотная, почти осязаемая пепельная муть, силуэты лиственниц черными гвоздями вбивались в небо. Тайга спала под снегом.

— Еще пять минут.

Голос сорвался, как несмазанная шестеренка. Он разучился говорить с людьми. Единственными собеседниками уже давно были только схемы и призраки.

Призраков было двое.

Первый — отец. Не спившийся инженер, каким запомнился в конце, а человек с яростью в глазах. Тот, кто за обеденным столом мог внезапно схватить его за руку и ткнуть пальцем в схему, грубо начерченную прямо на салфетке: «Смотри, Рудик! Эта петля гениальна! Она честная! А они все замажут своим Мандатом. Замажут и заставят сказать за это спасибо». А поутру, протрезвев, молча прятал салфетку в стол.

Рудольф ненавидел эти моменты больше, чем его последующее пьянство. Ненавидел ярость, которую некуда было направить. Ненавидел, потому что с каждым годом все чаще замечал в себе ту же ярость.

Отец нашел выход: продал служебный имплант и спился. Это его бунт — ничтожный, жалкий, ведущий в никуда.

Рудольф боялся, что его бунт будет таким же, что он просто еще один Червинский, который сломается, не сумев даже пнуть Империю.

Второй призрак — сестра, Аня. Ее лицо на единственной сохранившейся фотографии заштриховал скол гипсокартона. Кулак врезался в стену в тот день, когда за ней пришли.

Она читала ему стихи, запрещенные еще при старом режиме. Строки врезались в память осколками: «Мы не умрем мучительною жизнью — Мы лучше верной смертью оживем!» Автора не помнил. Только голос — ясный, бесстрашный, идущий вразрез с мертвым тембром ретрансляторов.

Потом сбой. Воспоминания зажевало, как старую пленку. Проскочил кадр: солнечный зайчик на стене комнаты, пыльные книги и яблочный пирог — запах, который нельзя было вытравить из памяти. Это продлилось всего секунду. Затем снова серость. Имплант мягко подкорректировал картинку, вернув привычную боль.