Горький вкус любви

Глава 17

Прошло несколько дней, после визита Воронцова на радио. Дмитрий старательно пытался забыть Машу, вычеркнуть все воспоминания о ней, но не мог. Она снилась ему каждую ночь, чем вовсе поставила крест на каком-либо душевном покое. Он так или иначе возвращался к ней в своих мыслях.

Было чувство, будто в него вдохнули жизнь, потом просто отняли её, а как дальше жить не сказали. Хотя теперь слово «жить» было для него чем-то нереальным. Существовать, как существовал раньше, — до того, как ему выдали на руки дело Марии Северцевой. Щемящее чувство тоски по прекрасному и несбывшемуся, раздирающей в клочья душу, теперь постоянно одолевало адвоката.

Лечение работой не помогало: работа попросту не делалась. Пропало вдохновение и желание кому-то помогать. Как он может это сделать для других, если самого себя вытащить не в состоянии? Впервые за свою блестящую карьеру он просто не хотел работать. Пришлось взять отпуск за свой счёт и в Адвокатской Палате, и в МГЮА*, и данное заявление вызвало бурю негодования у декана международно-правового факультета, где преподавал Воронцов. Однако, ему было всё равно. Не было сил ни на что: ни на то, чтобы убеждать начальство, что причины данного решения весьма убедительны, ни на то, чтобы пересилить себя и передумать.

В тот вечер, Маша с Любой сидели на кухне и ужинали.

У Северцевой не получилось бороться с подругой, которая упрямо заставляла её съесть хоть что-то и таскала одну за другой тарелки в комнату. Да, боль никуда не делась, но девушка научилась её переносить. Снова могла вставать по утрам, дышать, есть, пить, работать… Хотя теперь Мария чувствовала одно: её будто уже не существовало. Она была как сторонний наблюдатель сама себе. Все действия совершались «на автомате». Потому, что так было необходимо.

Оттого то она и смирилась с тем, что нужно завтракать, обедать, ужинать с Медниковой. И она это делала, глотая еду, вкуса которой почти не ощущала.

— Маш, — Люба с жалостью смотрела на подругу, которая выглядела не лучше зомби, ковыряя в сотый раз пюре вилкой. — так невозможно жить. Ты себя медленно убиваешь вот этой тоской.

— Что ты предлагаешь? — грустно взглянув на неё, спросила Северцева.

— Позвони ему. Просто поговори. Ты можешь не возвращаться к нему, ты можешь в любой момент бросить трубку, если тебе будет совсем невыносимо его слышать, но ты хотя бы попробуешь!

— Думаешь стоит?

— Я не думаю, я знаю. Диалог всегда важен! — настаивала Люба. — На, звони!

И она положила перед Марией телефон. Та, вздохнув, нерешительно набрала знакомый номер.

— Я слушаю. — его голос был чужим, глухим, совсем не таким, каким она привыкла его слышать.

Когда она услышала его, у девушки побежали мурашки по коже.

— Дим, привет. Нам… надо поговорить. — каждое слово давалось с трудом, боль снова подступала к горлу, но где-то глубоко внутри всё ещё жила крошечная, почти нелепая надежда.

— У тебя хорошая память на цифры? — внезапно спросил Воронцов тем холодным, чужим голосом, от которого у Маши всё внутри оборвалось.

— Плохая. — автоматически ответила Маша, а потом растерялась. — Подожди… При чём тут это?

— Значит, говоришь, плохая память? — спокойно уточнил он. — Вот и отлично, тогда ты легко забудешь мой номер и не будешь больше звонить.

В трубке сразу раздались короткие гудки.

Дмитрий и Эдуард сидели в огромном доме адвоката на широкой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Ступенькой ниже от той, где они сидели, стояла бутылка Johnnie Walker.

— Не слишком ли ты резко с ней? — спросил Титов, посмотрев на друга, который выглядел не самым лучшим образом, похоронив себя в сердечных страданиях.

— Не знаю. — отложив телефон на пару ступенек выше, мрачно ответил Воронцов, а потом снова потянулся к бутылке и налил себе виски.

— Да, хватит тебе пить! — попытался остановить его майор. — Перестань, всё.

Но Дмитрий всё равно отвёл стакан в сторону, а затем залпом выпил его.

— Эд, я трезвый как стекло. — произнёс он, даже не поморщившись. — Ты мне лучше объясни, почему она мне честно не сказала, что у неё кто-то появился? Зачем врала? Зачем приняла моё предложение, а?

— Это всё странно, Дим. — попытался рассуждать здраво Эдуард. — За столько лет в органах, я научился разбираться в людях, понимаешь? Я видел очень много предательств: от мужчин, от женщин… Я видел, как близкие люди друг друга чуть ли не «продавали» за деньги. Маша не похожа на человека способного на предательство. И, действительно, зачем ей принимать предложение?

— А она, кстати, его приняла с оговорочкой… — уже пьяным голосом произнёс Дмитрий, вновь потянувшись за бутылкой. — Мол, давай со свадьбой не торопиться. Уже тогда понимала, что потом окажет мне! — сделал свои выводы нетрезвый мозг адвоката.

— Ну ты совсем хищницу из Машки сделал! — сопротивлялся доводам друга Титов. — Она слишком добра и искренна для этого. Я вообще боялся, что ты можешь разбить ей сердце.

— Что это за фразочки из индийского кино? — сморщился Воронцов. — «Разбить сердце!» — Да я влюбился в эту девчонку, как пацан! — с жаром выпалил он, а потом, будто уже не в силах остановиться, добавил тише: — Нет… не так. Я до смерти полюбил её.