Громов: Бандитская любовь

Глава 7.2. Маша

***

Оставался только один выход. Вздохнув, я дернула за ручку и осторожно опустила одну ногу на землю, стараясь не опираться на другую. Дул холодный, пронизывающий ветер. Дождь уже не шел, но тяжелые, свинцовые тучи низко-низко висели над землей. Справа от меня поскрипывал старый, одряхлевший дом. Где-то кричал ворон. Поднимаемая ветром, шуршала опавшая, сухая листва. Вокруг не было ни души. Дом стоял на холме, и, повертев головой по сторонам, я увидела, что до ближайшего здания идти километра два, если не больше. Из-за расстояния другие дома были похожи скорее на выпуклые точки. Мы были здесь совершенно, совершенно одни.

Если меня убьют здесь, никто никогда не узнает и не найдет.

Боже мой, мамочка.

Я оттолкнулась от двери машины и шагнула в неизвестность. Вернее, прыгнула, потому что на правую ногу я наступить не могла. У низкого, облезлого забора я передохнула, рассматривая снаружи дом и пристройку рядом с ним. Наверное, сарай.

Старые, выцветшие доски. Грязные окна без занавесок, с отвалившимися ставнями и наличниками. Гнилая ступенька на крыльце. Покатая черная крыша в каком-то мусоре: и сухие ветки, и старая листва. Во дворе – одно единственное дерево. Засохшее, скрюченное, с белесым налетом. От окружавшей картины веяло такой безысходностью и тоской, что на секунду я подумала, что лучше бы мы остались на месте аварии. Там хотя бы не хотелось повеситься от безнадеги.

Жалобно скрипнула дверь, и на крыльцо вышли Громов с водителем – естественно, здоровым, бритым наголо мужиком. В руках он держал бутылку с водой, и я облизала пересохшие губы.

- Все сделаем в лучшем виде, Кирилл Олегович, - заверил его водитель, перешагнув гнилую ступеньку, пересек в несколько шагов двор, спеша к машине.

Невольно я отметила, что из мерседеса меня вытаскивал другой охранник. Сколько же их у него?

- Тебе нужно что-нибудь? – Громов стоял на крыльце и смотрел на меня, засунув руки в карманы темных, испачканных в земле джинсов. Один рукав его черного свитера был наполовину оторван, другой – весь в дырках и прорехах. У него на предплечьях я увидела уже привычно выглядывающие краешки татуировок.

Я не ответила на его вопрос, потому что не могла сообразить, что сказать. Мысли путались у меня в голове, и я не знала, за какую браться первой.

- В городе? Привезти чего-нибудь? – терпеливо и медленно повторил мне Громов, словно душевнобольной. – Мы тут пару дней просидим.

- А можно мне уехать? – я облизала пересохшие губы. – Я буду молчать.

Мой глупый вопрос не вызвал у него ни улыбки, ни ухмылки.

- Нет, - мгновенно отрубил он и посмотрел на водителя, который дожидался, пока мы договорим. – Сигарет захвати побольше.

- Конечно, - тот кивнул и сел в машину.

Разбросав во все стороны грязь из-под колес, он уехал, и мы остались вдвоем. Я сглотнула и поднесла ладонь к шее, поправляя воротник.

- Твою же мать, - выругался Громов и врезал кулаком по обшарпанной стене дома. После его удара с тихом треском от дома отвалился кусок серой штукатурки. Наверное, когда-то давно она была бело .

Выглядел Громов жутко: кровь на лице засохла уродливыми разводами, часть ее он стер руками, и теперь алыми были еще и его ладони. Я, наверное, и сама была не лучше.

Словно прочитав мои мысли, он потянулся, взял с крыльца бутылку с водой из машины и протянул ее мне.

Я сделала несколько быстрых, жадных глотков и полила немного себе на ладонь. Ужасно хотелось в душ. В горячий. И в кровать, под теплое одеяло. И чтобы еще горячего молочка принесли, как в детстве.

- У тебя труба с собой есть? – охрипший голос Громова грубо выдернул меня из дурацких фантазий.

Я помотала головой. С собой. Смешно. Ему бы спросить, есть ли у меня в принципе какой-либо телефон, кроме стационарного в коммуналке.

Господи. Моя мама. Моя уютная, маленькая комнатка в коммуналке. Моя работа. Как я буду все это разгребать?!

- Э-э-эй, - Громов позвал меня как какого-то зверя.

Но меня трясло, и я даже не могла сделать ему замечание. Губы не слушались, зубы стучали друг о друга.

- Нет, так не пойдет, - он сбежал ко мне с крыльца и потянул на себя, и я неловко наступила на правую ногу.

Слезы брызнули из глаз прежде, чем я сообразила, что плачу. И вот я уже ревела в три ручья от боли, ужаса, страха, несправедливости, тревоги и еще тысячи вещей.

- Твою мать, - снова выругался он, схватил меня за ребра, закинул руки себе на шею и плечи и потащил к дому.

Деревянные полы, покрытые дешевой рыжей краской, жалобно заскрипели, когда Громов завел меня на кухню и усадил на колченогий табурет. Он зашарил по подвесным шкафам, хлопая дверцами, которые держались даже не на петлях, а на честном слове. В глубине одного из шкафчиков он все же нашел пыльную чекушку и, скрутив алюминиевую крышку, заставил меня хлебнуть прямо из горла.

Дешевый, ядреный спирт обжег горло. Дыхание сбилось, я принялась судорожно втягивать воздух, смотря на него ошалевшими глазами. Внутри меня водка, казалось, полыхала огнем. Из глаз с удвоенной силой полились слезы, но уже не из-за того, что мне было страшно. Водка вышибла из меня весь дух.