Грозовой аудит: чипсы, мазь и два меча

Глава 1. Ароматерапия

Цикл "Империя Стормов". Книга 2.

Тишина в моей башне была плотной, как взбитые сливки. За окном бесновалась вьюга, швыряя в стекло горсти ледяной крупы, но этот звук лишь подчеркивал то, что происходило внутри. Здесь, в круге света от камина, пахло не сырым камнем и плесенью, а моим прошлым. Пахло детством. ​Я сидела за столом, гипнотизируя пламя свечи. Это был мой эксперимент под номером семь. «Зимний вечер».

Я смешала сосновую смолу, которую Дора наскребла в лесу, с сушеной цедрой горьких цитрусов из подземелья и добавила каплю гвоздичного масла. Запах получился... ошеломляющим. Он бил в нос, проникал в легкие и мгновенно расслаблял узел, который, казалось, навечно завязался у меня в солнечном сплетении.

— Новый год, — прошептала я, проводя пальцем по теплому краю подсвечника. — Мандарины и ёлка. Господи, как же я скучала.

Я закрыла глаза, позволяя себе на секунду выпасть из реальности, где мне нужно кормить гарнизон и бояться алхимиков. Я просто дышала.

БАМ!

Дверь не просто открылась. Она влетела внутрь, ударившись о стену с таким грохотом, что пламя свечи испуганно прижалось к фитилю, едва не погаснув. Вместе с дверью в комнату ворвался холод. Ледяной, колючий сквозняк, который лизнул мои лодыжки под подолом платья.

Я открыла глаза. На пороге стоял Виктор. Он заполнял собой весь проем. Огромный, темный, страшный. На плечах его плаща не таял снег. От кольчуги веяло морозом и железом. Его грудь тяжело вздымалась, словно он бежал сюда от самых ворот. Но страшнее всего было его лицо. Обычно сдержанный, сейчас он выглядел как человек, который увидел врага в собственном доме. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. Мой уютный, теплый, пахнущий хвоей воздух.

— Что. Это. Такое? — его голос был тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. Это было страшнее крика.

Я медленно встала, стараясь не делать резких движений. Инстинкты вопили: «Беги!», но разум кризис-менеджера включил холодный расчет.

— Добрый вечер, Виктор. Закройте, пожалуйста, дверь. Вы выстудите комнату.

Он сделал шаг вперед, переступая порог. Его сапоги глухо стукнули по полу, оставляя грязные, мокрые следы на моей белоснежной шкуре. Я поморщилась.

— Я спросил, чем здесь воняет? — он подошел к столу. Теперь он нависал надо мной, и я чувствовала запах, исходящий от него самого: запах мокрой шерсти, конского пота, оружейного масла. — Что это за дурман, Матильда? Вы варите зелья, чтобы околдовать меня?

— Это ароматерапия, Виктор, — я говорила ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Хвоя и цитрус. Снимает стресс. Успокаивает нервы. Судя по вашему виду, вам бы не помешало посидеть здесь минут пять.

Его глаза сузились.

— Успокаивает? — прорычал он. — Я шел по коридору. Я зашел в караульную. Знаете, чем там пахнет?

Он наклонился ко мне так близко, что я увидела красные прожилки в его глазах. Он не спал двое суток.

— Там пахнет не казармой! Там пахнет... лавандой! Мои солдаты, убийцы, которые должны грызть глотки зубами, сидят и натирают сапоги вашей проклятой мазью, чтобы кожа блестела! Часовой на стене не смотрит в темноту, а нюхает свой рукав, потому что вы постирали его рубаху с мятой!

Он ударил кулаком по столу. Свеча подпрыгнула.

— Вы превращаете мою крепость в бордель! В будуар для неженок! Вы убиваете в них зверей, Матильда! А когда придут Алхимики или горцы, кто будет драться? Напомаженные куклы?!

Он схватил мою свечу. Мой "Зимний вечер". Сжал её в кулаке. Воск был теплым, податливым. Я видела, как побелели костяшки его пальцев. Он смял её, уничтожая мой маленький кусочек праздника, превращая его в бесформенный ком.

— Я запрещаю, — выдохнул он мне в лицо. — Завтра же вы выкинете всю эту дрянь. Никаких благовоний. Никаких кружев. Никакого уюта. Грозовой Створ — это место для войны. Не для жизни.

Он разжал руку. Изуродованная свеча упала на стол. Он стоял и смотрел на меня, ожидая... чего? Слез? Истерики? Покорности? И вдруг я заметила, что он дрожал. Мелкой, противной дрожью перенапряжения. Мой страх исчез. Вместо него пришла острая, пронзительная жалость. И понимание.

Он воевал всю жизнь. Он привык жить в холоде и грязи, потому что так проще умирать. Комфорт для него был синонимом слабости. Он боялся, что если ему станет тепло, он не захочет выходить на мороз.

Я медленно обошла стол, прошуршала юбкой по шкурам и подошла к нему вплотную. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, смешанный с холодом брони.

— Виктор, — позвала я.

Он дернулся, словно хотел отшатнуться, но остался на месте. Смотрел на меня как загнанный волк.

— Дай мне руку.

— Зачем?

— Дай.

Я взяла его правую руку. Ту, которой он только что раздавил свечу. Ладонь была огромной, жесткой, в мозолях и старых шрамах. На ней остались крошки воска. Я накрыла её своими ладонями. Мои пальцы были теплыми, пахнущими кремом. Его — ледяными.

— Ты думаешь, что воин должен быть голодным, злым и грязным, чтобы побеждать? — тихо спросила я, глядя ему в глаза.

— Так устроен мир, — хрипло ответил он. — Сытый волк не охотится.

— Это ложь, Виктор. Это ложь, которую придумали генералы, чтобы не тратить деньги на солдат.

Я начала медленно, с нажимом, счищать воск с его ладони. Касаясь кожи подушечками пальцев. Это было почти интимно.

— Солдат, который спал на чистой простыне, реагирует на угрозу быстрее. Его мышцы отдохнули. Солдат, который поел горячего, сильнее того, кто грыз мерзлый сухарь. А тот, от кого пахнет мылом… — Я подняла глаза. — ...Он чувствует себя человеком. А не скотом, которого гонят на убой. Человек дерется яростнее, Виктор. Потому что ему есть, что терять. Он дерется за запах хвои. За тепло. За дом. А зверь? Зверь просто хочет сдохнуть, чтобы закончились мучения.

Виктор молчал. Он просто стоял и смотрел на мои руки, которые гладили его ладонь. Вся его ярость уходила, вытекая из него, как вода из разбитого кувшина.