Играющие во снах. Староверы. Книга 1

Глава 5. «Ты помнишь?»

Дверь распахнулась с такой силой, что берестяная грамота за пазухой жгуче впилась в кожу. На пороге стоял Филарет — широкоплечий, с бородой, черной как смоль, и глазами, в которых читалась не праведная строгость, а холодная ярость. Его зипун пах дымом и потом.

— Прокопий! Аль опять молитву проспал?! — голос прокатился по избе, заставляя вздрогнуть даже лампадку в красном углу.

Максим инстинктивно прижал спину к печи. Пальцы нащупали топорище — чужое, грубое, с зазубринами. "Не называй себя чужим именем", — всплыло в памяти предупреждение Тинкер.

— Н-нет, батюшка... — язык будто онемел. Голос Прокопия звучал неестественно, но Филарет, кажется, не заметил.

Старовер шагнул вперед. Половицы скрипели под его сапогами. Максим почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Рука старовера молнией взметнулась вверх — и обрушилась вниз сокрушительной пощечиной. Голова дёрнулась вбок, в ушах зазвенело, а на языке появился медный привкус крови.

— Молитву проспал, дрова не колоты, изба не топлена... — Филарет говорил сквозь зубы, и с каждым словом его голос становился всё тише и страшнее. — Не гоже.

Максим машинально поднял руку к горящей щеке. В глазах стояли слёзы — не от боли, а от ярости. "Ну и демон", — пронеслось в голове, но губы сами сложились в покорное:

— Виноват, батюшка... Пойду молитву читать.

— Поздно! — Филарет схватил его за шиворот и потащил к красному углу. Иконы смотрели на них пустыми глазами. — На колени. Читай "Да воскреснет Бог" до тех пор, пока язык не онемеет. А потом — на двор. Дров наколоть. Коли хоть одно полено криво выйдет — всю ночь стоять будешь.

Максим опустился на колени. Доски под ними были холодные, как лёд. Он начал бормотать молитву, но мысли путались. Постепенно губы начали неметь от монотонного шепота. В голове стучала одна мысль: "Не выделяться. Вести себя как Прокопий". Когда за дверью наконец стихли шаги Филарета, он осторожно поднялся с колен, чувствуя, как дрожат подкашивающиеся ноги.

На дворе стоял колючий мороз. Максим схватил топор с обледеневшей рукоятью и подошел к поленнице. Первые удары вышли неуверенными — чужая мышечная память подводила. Но к пятому полену руки сами запомнили движение. Дрова летели в стороны с сухим треском, а в голове проносились обрывки мыслей: "Где Тинкер? В чём заключается логичекое завершение моего сюжета?".

После десятого полена спина взмокла, а ладони покрылись кровавыми мозолями. Максим присели и прислонился к бревенчатой стене, закрыв глаза. Всего на минуту. Всего...

— Чего расселся как баба базарная?! — пинок под ребра бросил его на снег. Филарет стоял над ним, держа в руках два пустых ведра. — Вода в избе на исходе. К проруби, живо!

Максим поднялся, стиснув зубы. В глазах потемнело от боли.

— Да, батюшка... — он взял ведра, чувствуя, как ледяное железо прилипает к коже.

***

Дорога к речке пролегала через заснеженный луг. С каждым шагом валенки проваливались в сугробы по колено. Ветер бил в лицо колючей крупой, заставляя слезиться глаза. "В той «пасхалке» было сказано кто-то пытается разрушить наш мир? Почему нет никаких зацепок? Может это всё часть игры?..." Но укол в боку и жгучая боль в ладонях напоминали — здесь все по-настоящему.

Прорубь чернела у самого берега, окруженная причудливыми ледяными узорами. У самой воды, грациозно покачиваясь под тяжестью коромысла, стояла девушка в полушубке и синем сарафане, расшитом серебряными нитями. Ее светлые волосы, выбившиеся из-под платка, казались неестественно яркими в этом монохромном зимнем пейзаже.

Максим замер, чувствуя, как сердце нелепо заколотилось. Девушка ловко зачерпнула воду, не замочив рукава, и повернулась. Их взгляды встретились.

— Доброго здоровья... — начал Максим, но язык вдруг заплетался. Губы сами сложились в деревенское: — Помочь?

Девушка широко раскрыла глаза — синие, как лед на проруби. В них мелькнуло что-то... знакомое? Ничего не сказав она быстро ушла прочь.

— ПРОКОПИЙ!

Голос раздался сзади, но Максим не отрывал взгляда от девушки.

К нему подбежал коренастый парень в заячьем тулупчике, с хохотом толкнул Максима плечом:

— Чего уставился, как кот на сметану? Юсковская Милка тебе не по зубам, друже! Отец-то у нее — золотые прииски держит, жениха ей уже присмотрел — купчишку с Урала.

— Понятно... — пробормотал Максим, всё ещё провожая взглядом убегающую девушку. В голове стучало: "Милка Юскова... "

Парень в заячьем тулупчике — видимо, деревенский приятель Прокопия — снова толкнул его в бок, на этот раз дружелюбнее:

— Эх, Прокоп, не кисни! Сегодня у Назаровых большой праздник — свадьбу справляют. Ты ж не запамятовал? Всех позвали, даже твоего батю, хоть он и отказался — опять своё: «мирское веселье грех». — Парень подмигнул, обнажая кривые жёлтые зубы. — Но ты-то можешь улизнуть, а? После заката приходи. Гулять будем до петухов!

***

К вечеру ветер усилился, завывая в печной трубе, будто нежить голодная. Максим, стоя на крыльце, наблюдал, как Филарет грузит в сани мешки с пушниной — в город на ярмарку собрался. Старовер двигался резко, зло швыряя тюки, будто вымещал злобу на неодушевленных предметах.

— Прокопий! — окликнул он, не оборачиваясь. — Подтяни оглобли. Да смотри не ослабь узел, как в прошлый раз.

Максим молча подошёл, чувствуя, как ледяной ветер пробирается под зипун. Пальцы плохо слушались — то ли от холода, то ли от непривычной работы.

Филарет вдруг резко схватил его за грудки, заставив поднять голову. Глаза старовера горели странным блеском.

— Слышал, Назаровы сегодня пируют. — Голос его был пугающим громким. — Не смей и думать туда соваться. Они не нашего толку. От истинной веры отступили. — Он выпустил Максима, плюнул через левое плечо. — Лучше матери помоги. Дело найдётся.

За спиной хрустнул снег. Варвара Семёновна, мать Прокопия, стояла в дверях, обняв себя худыми руками. В её глазах читалось что-то странное — не страх, а скорее... предостережение?