Император драконов срочно ищет няню

Глава 2

- Пошла, тварь! - тяжелая ладонь стражника врезается мне между лопаток.

Я вылетаю в камеру и плашмя падаю на камни. Резкая боль прошивает колени, но ладони обжигает еще сильнее. Кожа содралась о грубый, шершавый пол. В нос бьет густой запах плесени и гнили. Воздух здесь такой тяжелый, что кажется, его можно трогать руками.

Поднимаюсь. Ладони горят. Оглядываюсь сквозь пелену слез. Сточная яма в углу смердит, заставляя желудок сжаться в спазме тошноты. За хлипкой ширмой стоит кособокая железная кровать. Соломенный матрас под серым бельем покрыт бурыми пятнами. Я сажусь на самый край, и подо мной противно скрипят ржавые пружины.

Меня трясет. Крупная, неуправляемая дрожь колотит все тело, зубы начинают выбивать дробь. Горло сдавливает от жгучей, несправедливой обиды. Папа... Я ведь так его любила. У нас был крепкий дом, большое хозяйство... Моя мама умерла от проклятой заморской хвори, когда мне было три года. Отец женился второй раз, и у меня родилась сестра Лея. С сестрой и мачехой у меня были хорошие отношения.

Я тружусь с шести лет. Помню, как маленькие пальцы немели на рассвете, когда я доила коров, как ныла спина после кормления свиней. Я никогда не роптала, принимая труд как должное. Лея занималась огородом, мачеха готовила и стирала вещи. Мы помогали друг другу, были настоящей семьей.

Вспоминаю как несколько дней назад Радим Грин приехал к нам в гости. Отец поссорился с другом. В памяти всплывают их ледяные взгляды, крики за закрытой дверью... Неужели мачеха решила избавиться от отца и меня, лишь бы скрыть свой позор и забрать наследство? Неужели Лея, действительно, дочь Радима?

Я судорожно сглатываю, пытаясь унять тошноту.

- Кинжал... - шепчу я в пустоту камеры, и мой голос звучит как шелест сухой соломы. - Кинжал все расскажет.

Вся моя надежда теперь на старосту. У него есть дар, он увидит след ауры на рукояти. Я прижимаю колени к груди, кутаясь в свою шаль. И молюсь Всевышнему и духам, чтобы защитили меня, чтобы справедливость восторжествовала.

- Может, порезвимся с ней? - один из стражников кивает в мою сторону. - Все равно ее утром казнят. Никто ничего и не узнает.

От этих слов у меня внутри все обрывается и падает в бездонную пропасть. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает ледяная судорога. Я буквально вжимаюсь в стену, пытаясь стать меньше, незаметнее, превратиться в пыль между камнями.

- Староста еще на проверке, - отзывается второй толстяк с сальным взглядом. Он облизывает губы. - Вот если скажет, что виновна, тогда и развлечемся.

Он скалится, обнажая гнилые зубы, и его взгляд буквально раздевает меня, ощупывает, пачкает своей липкой грязью. Мне становится дурно. Сердце бьется так сильно и часто, что кажется, оно вот-вот проломит ребра.

Я всегда мечтала о любви. Представляла, как встречу единственного, как подарю ему свою чистоту в тишине свадебной ночи. А теперь... Мысль о том, что эти потные, вонючие звери могут прикоснуться ко мне, пугает меня больше, чем холодная петля на площади. Смерть кажется избавлением по сравнению с этим осквернением.

Я хрупкая, мне не справится с ними. Оглядываю камеру. Ни палки, ни камня, ничего, чем можно было бы защитить себя. Я абсолютно беззащитна.

Сглатываю застрявший в горле ком. Мои пальцы, до боли впившиеся в холодный матрас, дрожат так сильно, что я не могу их унять.

- Духи... Всевышний... Молю, не оставляйте меня, - шепчу я одними губами, и горячая слеза скатывается по щеке.

Я ведь жила по правде. Я не воровала, не лгала, никого не обижала, трудилась от рассвета до заката. Чем я заслужила такую страшную участь?

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как холодный пот течет по вискам, и молюсь только об одном, чтобы староста пришел быстрее. Чтобы магия открыла правду.

Мне кажется, я пробыла в камере вечность. Когда тяжелые шаги наконец раздаются в коридоре, мое сердце пускается вскачь, болезненно ударяясь о ребра.

К решетке подходит староста Эдик Нур. Он высокий, статный, с огненно-рыжей бородой, он кажется изваянием из камня. Его зеленые глаза холодные, как ледники на севере. На его лице непроницаемая маска.

- Анита Нортон, вы обвиняетесь в убийстве отца. Завтра утром вас повесят на площади. Казнь будет публичной, - его голос звучит низко и ровно, чеканя каждое слово, будто забивая гвозди в крышку моего гроба.

- Я... я не убивала! - выдыхаю я, чувствуя, как горло перехватывает спазм, а ладони, стертые о камни, начинают нестерпимо зудеть. - Вы проверили кинжал? Папа учил меня... Он говорил, что железо помнит! Оно впитывает ауру последнего, кто его сжимал. У вас же в венах драконья кровь, вы должны видеть!

Я смотрю на него с надеждой. Эдик Нур не моргает.

- Я проверил кинжал, - отрезает он, и его голос становится еще холоднее. - На нем отпечаталась аура Вильяма и твоя. Другого следа нет.

- Но это невозможно! - я вцепляюсь пальцами в прутья решетки, холодный металл обжигает содранную кожу. - Убийца сжимал рукоять! Я видела! Кинжал новый, папа выковал его специально для меня, я касалась его лишь раз в жизни... Аура чужака должна быть там!

- Замолчи, девчонка! - внезапно рявкает он.

Звук его голоса бьет меня под дых, заставляя вжать голову в плечи. Я чувствую, как от его ярости воздух в камере будто наэлектризовывается, волоски на руках встают дыбом.

- Тварь! - он делает шаг вперед, и его взгляд становится убийственным. - Ты смеешь сомневаться в моем слове? Ты усомнилась в правде закона? Я здесь закон! А ты никто. Убийца! Завтра тебя вздернут.

Он разворачивается, и полы его плаща шуршат. Шаги удаляются, затихая в конце коридора, а я оседаю на холодный пол. В груди разливается пустота. Моя последняя надежда разбилась вдребезги, и острые осколки этой веры вонзаются в сердце.

Я вижу, как переглядываются между собой охранники, они облизываются и предвкушают, что сегодня ночью явятся ко мне в камеру, когда поблизости не будет никого, кто смог бы стать свидетелем того, что они нарушают закон. Ведь за изнасилование у нас тоже предусмотрена казнь.