Итак, она звалась Натальей

3-2

Кажется, Пушкину не было сорока, когда он умер, а мужчине, который сидит передо мной – лет шестьдесят. То есть выглядит на все шестьдесят. Ну да, раньше старели быстрее, чем в наше время…

– Натали… – потрясённо шепчет он и хватается за сердце, закатывая глаза и прижимая ладонь ко лбу. – Господи!.. Она помутилась рассудком!

– Доннер-веттер, – говорит мрачно белобрысая женщина, достаёт из чёрной бархатной сумочки футляр, извлекает оттуда короткую трубку с обмусоленным мундштуком, и начинает методично набивать табаком чашечку.

Пахнет пряно, как в китайском ресторане.

– Медам! – говорит мужчина и жалобно, и раздражённо: – Попрошу воздержаться от курения хотя бы здесь и сейчас!

Он мешает французские слова с немецкой речью, и от этого у меня в голове всё окончательно путается.

– Почему же? – невозмутимо отвечает женщина. – Сейчас самое время закурить. Для успокоения нервов. Ваша дочь окончательно свихнулась.

– Это и ваша дочь! – восклицает чёрный человечек и начинает картинно заламывать руки. – О, Натали! Натали! Ты разбила отцовское сердце!..

Отец?!.

Рот у меня сам собой разевается.

Так, ну ладно. Я не жена Пушкина.

Тогда кто? Его дочь? Которая Наталья Александровна? А при чём тут тогда белобрысая с трубкой? Только не говорите, что это – Наталья Николаевна Гончарова. Ну обохотаться же тогда можно.

Белобрысая всё-таки закуривает, по комнате плывут удушливые волны дыма.

Запах настолько резкий, что я чихаю.

Одновременно со мной чихает и женщина, которая врывается в комнату.

Вторая женщина маленькая, щуплая, с совершенно седыми волосами, но смуглая и черноглазая. Смахивает на ведьму. На ходу она поспешно надевает чепец и тайком зевает в кулак.

– Таша пришла в себя? – говорит «ведьма».

Говорит на русском. Но её прекрасно понимают и человечек у моей постели, и курящая дама.

– Пришла, – отвечает на немецком белобрысая. – Зовёт Петра Ивановича Александром Сергеевичем. И не узнаёт, похоже. Всё, Саша, я больше так не могу.

Вопреки словам, лицо её остаётся бесстрастным. Она попыхивает трубкой и смотрит на меня безо всякого выражения.

– Не узнаёт? – переспрашивает черноглазая, затягивая ленты чепца и подходя к кровати. – Ну-ка, Петруша, потеснись.

Она плечом отодвигает человечка, и тот послушно уступает ей место.

– Таша? – спрашивает женщина в чепце, заглядывая мне в глаза и улыбаясь. – Ты меня узнаёшь? Я – тётушка Саша. А это – твой папенька, а это – твоя маменька…

– Капец, – говорю я и укладываюсь обратно на подушки.

Зажмуриваюсь, потому что всё это – кошмарный сон, не иначе.

Никакого Пушкина никакой Натльи Николаевны. Папенька, маменька, тётушка Саша и я. Про которую они говорят, что свихнулась.

По законам сна, я должна была проснуться. Или, на худой конец, очнуться на Пресненской набережной после купания.

Но я не просыпаюсь и даже не прихожу в себя на улице, и прекрасно чувствую, как тётушка Саша теребит меня за плечо, ласково уговаривая «открыть глазки». Ещё я слышу, как папенька и маменька вполголоса и на немецком обсуждают сие событие и его предпосылки.

– А я говорила, что ваши романтические идеи до добра не доведут, – вещает маменька ровно и даже как-то безучастно.

– При чём тут мой талант?! – взрывается папенька. – Я – поэт! Я весь во власти вдохновения! Я на Парнасе! Я с музами и Аполлоном!.. А вот воспитывать детей – это обязанность жены!

– Вашу дочь воспитывает ваша сестра, – мрачно отзывается маменька.

– Просто у Натали такой же талант, как и у Алексис! – бушует папенька. – Не завидуйте!

Белобрысая не отвечает, только припыхивает трубкой.

– Идите ссориться в другое место, – строго велит тётушка. – Ташеньке нужен покой. И трубку свою унеси! Фемина немецкая!

– Ну вот, о чём я и говорила, – степенно подытоживает маменька. – Пойду узнаю, готов ли обед.

– Скажи, чтобы купили свежего чухонского масла, – тут же меняет тему папенька. – Ардалион Петрович обещали приехать к обеду! Если они расскажут обо всём Сергею Николаевичу… Боже! Боже!..

Приоткрываю один глаз и вижу, как белобрысая и чернявенький выходят вон. Она – важно и немного вразвалочку, он – вприпрыжку, поводя плечами, поправляя рукава и воротничок. Страшно похожи на стрекозу и муравья. Даже размеры, примерно, такие же.

Мы с тётушкой остаёмся наедине. Глаз я закрываю и притворяюсь мёртвой.

– Таша, прекрати дурачиться, – говорит тётушка совсем другим голосом. – Я же предупреждала, что этот грек тебя до добра не доведёт!

Лежу не двигаясь. Даже на какое-то время перестаю дышать.

– Если бы ты меня послушалась!.. – продолжает тётушка. – Самоубийство – это грешно! И глупо. Не стоит этот грек твоих страданий.

Пауза.