Итак, она звалась Натальей

4-3

«Да какое карако?!», – чуть было не огрызаюсь я.

Но молчу.

На тёте – тёмно-серая кофта с буфами на плечах, сшитая в талию, ворот прикрыт кружевной косыночкой. Ну да, сильно отличается от того, что надела я.

Карако.

Слово было странное, смешное, с ударением на последнюю букву. Никогда такого не слышала. И никогда не ела обыкновенные сладости всеми этими многочисленными вилочками-ложечками.

Люди, окружающие меня, умели делать то и знали о том, о чём я даже не догадывалась. И если останусь здесь – кто знает, сколько ещё подобных сюрпризов меня ожидает. И сколько раз я сяду в лужу со своими привычками из будущего.

Вспоминаю туристку в очках, накатавшую на меня отрицательный отзыв. Тогда я злилась до дыма из ушей, а ведь тётка была права. Изучать историю по брошюркам для гидов – это форменное свинство.

Нет, что-то я, конечно, помню. Со школьной программы. Как большинство из моих современников. Что-то, где-то, как-то. Приблизительно.

Потому что знания о прошлом были неполезны и попросту скучны. Зачем, например, мне – той, которая хотел сделать карьеру репортёра, знатока последних новостей, какие-то умертвия из прошлого? Они мне совсем не нужны. И неинтересны.

Но если я застряла в прошлом, то «умертвия» очень во мне заинтересованы. И отправят меня в доллгауз. Только сумасшедшего дома мне не хватало…

Остаётся только одно – надо поскорее прыгнуть обратно в Москву-реку. Потому что не известно, куда подевалась та самая особа, за которую меня принимают. Если она завтра появится в этом доме или если выловят её труп… Даже думать не хочется, что будет потом. Тогда я доллгаузом не отделаюсь.

– Тётя, – говорю я проникновенно, – ты же меня не выдашь? У меня в голове всё перемешалось после того, как я чуть не утонула. Почти ничего не помню. Я думала, кофточка – она обыкновенная кофточка. Честно. А это что-то неприличное?

Тётушка Саша чуть не падает в обморок, но быстро берёт себя в руки, а потом берёт за руку меня и тащит в уже знакомую комнату – в ту, где я очнулась. Мы пролетаем мимо перепуганной Даши из Гуськина, потом тётушка плотно закрывает за нами дверь и останавливается, растерянно потирая лоб.

– Не то чтобы неприличное, – сдаётся тётя со вздохом. – Но ты хоть бы рубашку под низ надела. И где корсет? Ты же как голая к столу вышла. Что этот цензор про тебя подумает? Эх, Наташа… – она машет рукой, потом добавляет: – А карако бабушке сама императрица Екатерина Вторая пожаловала. С собственного плеча. Бабушка очень этим подарком гордилась…

– Точно! – подхватываю я. – Именно поэтому он мне так и понравился! Вот многого не помню, а про карако этот что-то в голове щёлкнуло. Это же память о бабушке… То есть о прабабушке… Я верно говорю? Только я не помню, как её звали. И она родня по папеньке или по маменьке?

– Ой, Таша, Таша, – тётушка горестно качает головой и говорит то ли мне, то ли себе: – Вот ведь навалилось всё и сразу… Что же за напасти такие?..

– Я же не нарочно упала, – жалуюсь ей и шмыгаю носом.

– Угу, – рассеянно соглашается тётя, а потом решительно пристукивает кулаком по ладони. – А может это и к лучшему.

– Что я упала?

– Что ты всё забыла, – наставительно говорит она. – И грека этого твоего проклятущего – туда же. В реку.

Она кивает и торжественно говорит:

– Греку – в реку!

– Хочешь его утопить? – спрашиваю осторожно, потому что тётя сейчас тоже слегка смахивает на сумасшедшую.

– Бог с тобой! – нервно смеётся тётя. – Где его сейчас отыщешь, этого греку? Усвистал, болезный. Ну и это тоже к лучшему. Сейчас главное, чтобы папеньке худа не было от цензоров. Эти если навалятся – добра не жди. Это же бесы, а не люди!

– Какой кошмар! Какой ужас! Цензоры – адское зло, – подхалимничаю я ей в тон.

Если удастся переманить тётушку на свою сторону, то возвращение домой – дело одного дня. Уговорю прогуляться, пусть проводит меня до того самого места, где меня выловил Ардалион Нармацкий, там сигану в воду, и дело в шляпе.

Шляпа… Дашка меня убьёт, если не успею утонуть…

Ладно. За шляпу я ей заплачу, сколько скажет.

Зато буду дома. Дома!.. Первым делом зайду в кафешку и закажу двойную порцию солянки. И ещё эклер с фисташковым кремом. И с шоколадным. Эклеры – это не ерунда из засахаренных орешков и варёных груш. Варенье. Фу. Атавизм и бабушатник.

– Тётя Саша, – говорю вкрадчиво и хватаю тётушку под ручку, – а я помню, что слышала… что если память пропала, надо на то же самое место вернуться, и память тогда тоже вернётся… Давай съездим на Пресню. Вот что-то мне подсказывает, что если я снова окажусь на том же месте, то сразу всё вспомню. Одной проблемой меньше.

– Проблемой? – тётя смотрит на меня недоумённо.

– Одной бедой, одной неприятностью, – мигом подыскиваю я синонимы. – Так что, тётушка, миленькая? Давай на Пресню?

Она сомневается, кусает губы, гримасничает, но потом соглашается.

Начинаются ещё более долгие сборы. Даша носится туда-сюда, а я терпеливо жду, пока тётя оденется в тридцать одёжек, пока тёте уложат волосы, наденут капор – головной убор, больше похожий на абажур, чем на шляпу.