Итак, она звалась Натальей

6-2

– Господи, Таша! – изумляется тётушка. – Ты говоришь, как вульгарная купчиха!

– Да неужели? – обижаюсь и на вульгарную, и на купчиху, и отбираю у горничной гребень, которым она пытается соорудить на моей голове что-то вроде «пальмочки» между макушкой и затылком.

– Мы не продаём, а распространяем, – назидательно говорит тётя, пока я распускаю напрочь эту дурацкую «пальмочку», завязываю волосы в узел пониже затылка и наугад тычу шпилькой.

Шпильками я никогда не пользовалась, и она сразу же вылетает из волос, падает на пол, и Даша начинает шарить под столом, отыскивая пропажу.

– Ничего не понимаю, – говорю я с раздражением и ловлю себя на мысли, что интонации у нас с тётушкой совершенно одинаковые. – Какой смысл распространять, если это не приносит дохода? Как я понимаю, в этом доме никто не работает, только папенька издаёт журнал для богачек. И какой смысл тогда делать это в убыток?!

– Это не журнал для богачек! Что за грубые слова! – возмущается тётя Саша. – Это ты там в Брусселе научилась? Какой ужас! Наш журнал – это свет! Это факел, что несёт твой папенька, разверзая тьму!

– Ой, какие громкие слова, – не выдерживаю я. – Наш папенька несёт только чушь.

– Что?! – тётушка вскакивает, хватается за сердце. – Ты что такое говоришь об отце?! Твой отец… твой отец – великий поэт России! Первый поэт России!

Голос её дрожит, звенит, и видно, что она оскорблена до глубины души.

Чувствую, что пережала, поэтому начинаю говорить, как с дотошными туристами на экскурсии.

– Тётя, будем объективны, – даже улыбаюсь, чтобы смягчить слова. – Великий поэт – это Пушкин. Мой папенька – это просто статист. Даже если он и пишет стихи, то это так себе стишочки.

Про себя думаю, что совершенно права. Потому что до моего времени не дожил ни один опус «первого поэта России Шаликова». Может, и дожил, конечно, но канул в небытие вместе с глупыми журналами.

– Он же просто смешон, наш папенька, – говорю я уже совсем миролюбиво. – И если кто-то там предлагает закрыть непопулярный журнал, то лучше бы так и сделать.

– Смешон?! Непопулярный?! – тётушка смотрит на меня бешеными глазами, и кажется, что ещё немного и вцепится мне в волосы. – Этот журнал – дело всей его жизни! То – бриллиант! Новизна! Прорыв в русской культуре! А твой отец – талант! Певец Парнаса! Любимец муз! Его романсы поёт сама Волконская! Его в доме Голицына и Хвостова принимают! Петруша всё делает для блага Отечества! А ты!.. Дочь неблагодарная!..

Тётушка пулей вылетает из комнаты, хлопает щелястой дверью.

– Что же вы, барышня?.. – бормочет Даша, жалостливо приподнимая брови и бочком уходит вслед за тётушкой.

В коридоре слышно, как она тянет «барыня, барыня, да вы не печальтесь…».

Мне становится стыдно. Всё-таки, тётушка тут производила впечатление самой адекватной особы. Зря я так. Но папенька действительно – клоун! За завтраком только и делал, что болтал про чулки и шёлковый галстук, которые надо выкупить в эту неделю. Какие чулки? Какие галстуки могут быть, если тебя вот-вот выселят из квартиры? Съёмной, между прочим, как я узнала. И вообще, это не квартира, а комната при университетской типографии. А на первом этаже – книжный магазин. Так что папенька с семейством живут здесь, как при магазине.

Хочу выйти из комнаты, но на пороге стоит тётушка и нервно поправляет чепчик с оборками.

– Куда?! – шипит она, глядя в конец коридора, хотя там пусто.

– Тётя Саша, ты не сердись… – начинаю я примирительно.

Появляется папенька. Он тащит кипу каких-то потрёпанных книжек в мягких обложках. Следом величественно выступает маменька, и тоже несёт книги.

Они проходят туда, где «гостиная», выходят уже без книг.

Папенька промокает лоб кружевным платочком, что-то шепчет – то ли молится, то ли читает наизусть стихи.

Маменька видит меня, вполголоса произносит «Боже», и тётя тут же запихивает меня обратно в комнату.

– Сиди здесь! – у тётушки дёргается не только уголок рта, но и правое веко.– Там цензор пришёл. Будет смотреть журналы. Ох, хоть бы ничего страшного не высмотрел… А ты, Наташка, здесь сиди. Очень прошу – сиди здесь! Не усугубляй… И брось уже свою заграничную моду! Оденься прилично и волосы подбери. Мне надо принять успокоительных капель… – она снова вылетает в коридор, я остаюсь одна.

Мой узел из волос совсем растрепался, и я взъерошила волосы руками, тяжело вздыхая.

Если уж попадать в прошлое – то почему не в императорскую семью? В какую-нибудь великую княжну. Хоть бы и в Анну Павловну, которая сейчас, кажись, королева Бельгии. А угораздило стать дочкой «первого поэта России». Не подумайте, что Пушкина.

Эх, Пушкин, Пушкин… Александр Сергеевич… Наше всё…

Подхожу к полочке, где стоят несколько книжек.

Перебираю.

Книги в комнате княжны Шаликовой – это самое унылое чтиво, какое только можно вообразить. И всё на французском. Из русского только «Руслан и Людмила». Но и эту книгу невозможно читать из-за всех дореволюционных «ятей» и «фит».

Делать совершенно нечего.