Итак, она звалась Натальей

6-4

Постепенно, со взаимным раздражением и упрёками, отмахиваясь от клубов дыма, что выпускает маменька, выясняется, что моё семейство убеждено – раз Нармацкий был со мной в комнате, наедине, и так долго, то теперь обязан на мне жениться, как честный человек.

Трали-вали, тили-тили, в брошюрках для гидов мы это не находили!

– Да не надо ему на мне жениться! – возмущаюсь я. – Мы только поговорили! Я и не хочу за него замуж, к вашему сведению!

Это что за правила такие? Вот так побыть с мужчиной наедине – и сразу он обязан жениться? Вот почему московский дворянин дёргался, как током ударенный. Наверное, решил, что мы вздумали его на мне женить. Прям в западню ловили. Сокровище такое.

Пытаюсь на него разозлиться, но не выходит. После первых возмущённых порывов мысль кажется очень даже заманчивой. А что? Взять и женить на себе этого проверяющего по журналам. И семейному делу польза, и приятно. Дашка (которая из моего мира) давно говорила, что мужика мне не хватает. Правда, назвать Ардалиона Петровича мужиком язык как-то не поворачивается…

Так, стоп.

Возвращаюсь к реалиям жизни, а не к мечтам.

Не сдался мне этот дворянин московский, который давно помер. Мне надо поскорее вернуться обратно. Пока лето не закончилось. Да, тут ещё август, а не сентябрь, как в моём мире. Потому что живут тут ещё по старому стилю. Но затягивать возвращение нельзя. Потому что нырять в прорубь – это уже слишком рискованно.

И если я уже прыгала в воду и обратно не вернулась, то что-то в этом механизме разладилось. Если помыслить логически – не просто же так меня зашвырнуло сюда, в семейство чудаков с их погорелым театром. То есть журналом. А вдруг мне надо что-то сделать, чтобы вернуться? Например, вытащить балбесов этих из нищеты.

Выходить за Ардюлю, конечно, не надо. Если уж и выходить, то за какого-нибудь Демидова, не меньше. А вот папочкин журнал реанимировать вполне возможно.

– Пап, – говорю я, и мои родственники, которые до этого ахали и охали, обсуждая, погублена я или ещё не совсем, дружно замолчали. – Папенька, – поправляюсь я, вспоминая все виденные фильмы о стародавних временах, – вы не извольте беспокоиться. Ардалион Петрович – человек высоких моральных качеств и герой к тому же. Он же меня спас. Я ему за это благодарна и вполне могу высказать ему свою благодарность. Но в то же время, я – не прекрасная дева в беде, на которой рыцарь обязан жениться после спасения. Так что давайте не будем возбуждаться по этому поводу и поговорим о деле.

– О деле? – князь Шаликов хлопает на меня глазами.

А нос у него, и правда, гнутый, как носик на чайнике. Верно русские люди подметили.

– Мне бы хотелось просмотреть другие журналы, – поясняю я. – От других издателей. У нас же в Москве есть такие?

– Зачем? – тут уже встревает тётушка.

Мамаша меланхолично курит в сторонке.

– Папенькино дело жизни я уже изучила, – говорю я, изображая барышню-крестьянку, – а теперь хочу изучить наших конкурентов. Чтобы проанализировать, чьи журналы интереснее публике, и внести соответствующие изменения.

Папа хлопает глазами, тётушка оживляется.

– Это тебя так разговаривать в Брусселе обучили? – интересуется она.

– Да, – скромно говорю я. – И ещё мне бы хотелось знать, на каких условиях мы печатаем наш миленький журнальчик, кто и сколько за это платит, и сколько денег осталось на нашем счету.

– Ничего не осталось, – вставляет маменька, пуская клубы дыма изо рта и носа.

– Медам! Я же просил вас не курить! – Шаликов обиженно поджимает губы и приглаживает взбитый вихор надо лбом. – Что ж! я нахожу похвальным, что моя дочь, наконец-то, заинтересовалась высокой литературой.

«Высокой? Ну это вы, папенька, лишку хватили», – усмехаюсь я про себя, но наяву делаю радостно-услужливую мосю и киваю.

– Тем более я всё равно хотел писать Зинаиде Александровне, – продолжает Шаликов. – Она, которая покровительствует искусству, должна понять мои горе и нужду. Её доброта и милосердие безбрежны, как море, и когда я расскажу ей о затруднительности моего положения, она должна проявить сочувствие, должна помочь…

Он замолкает, я заканчиваю:

– Материально?

– Ой, не доверяла бы я ей, – ворчит тётушка.

– Саша, не будь неблагодарной к моей высокородной покровительнице! – напыщенно заявляет папенька. – Сейчас же отправлю ей письмо и попрошу прислать журналы для Наташеньки. Севка! – кричит он. – Собирайся на Тверскую, к её светлости Зинаиде Александровне!

Пока он бегает по комнате, отыскивая бумагу, перо и чернила, я спрашиваю у тётушки:

– О ком речь?

– Болтать чепуху тебя за границей научили, а память совсем отшибли, что ли? – ворчит тётушка. – У нас одна Зинаида Александровна. Волконская.

Имя знакомое, сопоставляю его с Тверской и радуюсь, будто знакомую встретила:

– А! Это та, которая увела мужа у Луниной? Который итальянец, Риччи?

Папенька роняет кипу бумаги, которую взял из папки. Маменька судорожно затягивается трубкой, тётушка хватается за сердце.