Итак, она звалась Натальей

Глава 7

На вечер к княгине Волконской собираемся вдвоём с папенькой. Хотя ясно-понятно, что меня с собой он брать не хочет. Маменька хранит невозмутимый нейтралитет, но тётушка заметно подтраивает.

Пока Шаликов вертится у зеркала, повязывая нежно-розовый шейный платок каким-то особым узлом «лоренталь», чтобы кончики платка загибались, вроде полумесяца, тётушка отводит меня в сторону, посматривая подозрительно.

– Слушай, Таша, – говорит она, старательно подбирая слова, – а ты уверена, что тебе надо идти? То есть… ты ещё не совсем здорова, как я вижу…

– Со мной всё в порядке, – заверяю её. – Сама подумай, как я могу оставаться дома, когда папенька один хлопочет за дело нашей семьи?

– Н-ну… – тянет тётушка в ответ.

– Папенька старается из всех сил, – продолжаю я вдохновенно. – Трудится ради нашего блага не покладая рук. Самое меньшее, что я могу сделать – пойти вместе с ним и умолять нашу покровительницу не оставлять нас в такую бедственную минуту.

– Н-ну… – соглашается с доводами тётушка и добавляет уже резко и решительно: – Только казако бабкин сними! Вот ещё придумала – в старье этом в гости ходить! На кого ты похожа?! – и она даже идёт красными пятнами от возмущения и негодования.

Убеждаю её, что это – самая лучшая одежда для подобного случая. Княгиня увидит меня в обносках, расчувствуется и поможет щедрее и охотнее. Этот довод, как ни странно, принимается с пониманием и ободрением даже папенькой. Только тётя настаивает, чтобы я надела под бабушкин жакет хотя бы шемизетку.

В моём понимании шемизетка – это что-то вроде платочка поверх. Так, чисто символически скрыть шейку и плечики скромной благородной княжне, коей я являюсь. Но тётушка притаскивает что-то вроде слюнявчика для младенцев, с пуговкой-обманкой на горле и тесёмками внизу, чтобы подвязать к пояску.

С опаской соглашаюсь надеть «слюнявчик», но выглядит очень даже ничего. Создаёт видимость, что под жакетом надета рубашка. Только ткань нигде не морщит и не так жарко, как было бы в двух одёжках. Всё-таки август на дворе. Ещё лето.

Новые споры начинаются по поводу причёски.

Тётушка хочет непременно устроить у меня на голове что-то вроде взрыва на макаронной фабрике – от прилизанной макушки по обеим сторонам лица спускаются завитые спиральками локоны. Не спорю, на портретах Натали Пушкиной-Гончаровой это смотрится мило. Но картины на то и картины, чтобы приукрашивать действительность. Из меня такая причёска сразу делает Буратино. Такое ощущение, что на моём лице остаётся только нос. И сразу вспоминается: «я её по носу узнал».

Не слушая упрёков, причитаний, аханий и стонов, взъерошиваю всю эту макаронную фабрику и просто закалываю волосы шпильками. Получается так себе, но лучше, чем Буратино с локонами Мальвины.

Тётушка закатывает глаза, маменька лезет за трубкой, я строго говорю:

– Сейчас не время заботиться о красоте волос и ногтей. Сейчас надо думать, как по миру не пойти. И не курите в помещении, пожалуйста, маменька. Вы знаете, что пассивный курильщик поглощает больше никотина, чем курильщик активный? То есть вы травите нас вернее, чем если бы в нам в тарелки мышьяка насыпали.

Маменька впервые показывает на лице какое-то движение чувств, смотрит укоризненно, трубку не достаёт, но объявляет «я удаляюсь», и удаляется.

– Ещё и мать обидела! Бесстыжая! – ругает меня тётя. – Набралась ереси в своём Брусселе! Все знают, что там родителей ни во что не ставят! Но тут тебе не Бруссель. Или это грека твой тебя с пути христианского сбил? Так грека был – и сплыл. А ты осталась.

– Ехал грека через реку… – бормочу я известную скороговорку, пока тетушка обрызгивает меня духами.

Духи пахнут сиренью. Запах нежный, мягкий. Сразу вспоминается весна, влажный после дождя воздух, Москва… Моя Москва. А не эта.

Тётушка достаёт овальную коробочку, украшенную перламутром, открывает, внутри – пудра. Белая, как мел. Когда тётя берёт пуховку, с явным намерением меня напудрить, я отказываюсь, и спор разгорается с новой силой.

– Ты понимаешь, что будешь там, как крестьянка! – бушует тётя Саша. – Девушке надо иметь вид бледный и нежный. А ты похожа на цыганку!

– Не надо меня пудрить! Белее я всё равно не стану! – протестую я. – И пудра эта ваша… Знаю я её! Со свинцом! Ещё похлеще, чем мышьяк в тарелки!

– Боже, дай сил! – стонет тётя и убегает вслед за маменькой, оставляя меня на попечение Даши.

Горничной управлять легче, и с нарядом я заканчиваю в считанные секунды. Смотрюсь в зеркало, вполне себе нравлюсь.

Да и я туда не Строганова покорять иду, или кто там у них первый жених на выданье. Журналы конкурентов я пересмотрела, и это занятие мне почти ничего не дало. Муть и скука. Я читала их, держась лишь усилием воли. Иначе уснула бы на третьей странице.

Выхожу к папеньке, который красуется не только в розовом галстуке, но и в светлых панталонах, белых чулках и – прости Господи! – в крохотных чёрных туфельках на каблучках. Размер ноги у папеньки был, наверное, тридцать шестой. Меньше, чем у меня. И в таком наряде он напоминал юркого чёрного головастика. Какую он там поэму решил посвятить княгине Волконской? Смешное будет зрелище – головастик читает поэму. Сомневаюсь, что княгиня проникнется.