Итак, она звалась Натальей

7-2

– Вы-то что здесь делаете? – говорю я почти сердито.

– Меня пригласили, – говорит Нармацкий благостно, улыбаясь мимо меня, в сторону хозяйки дома, суёт мне перчатки и углом рта добавляет: – Немедленно наденьте! Вы что тут устроили?

– Вы с цепи, что ли, сорвались? – спрашиваю я, забираю перчатки, думаю и… начинаю послушно натягивать. – По какому праву вы на меня рычите?

Мы переговариваемся вполголоса, почти шёпотом, пока папенька читает свою элегию – или что он там наваял. Стихи отменно скучные, длинные-предлинные. Но княгиня внимательно слушает, и остальные тоже слушают. Может, вынуждено, но слушают.

– Понимаю, что просто так дважды в реку не входят, – саркастично говорит Нармацкий, – но вы с какой целью сняли перчатки? Вы от её светлости поцелуев в ручку ждали?

– Вы не спятили, сударь? – ехидничаю в ответ. – Вообще не вижу причинно-следственных связей.

– Не видите?

– Нет.

– А перчатки зачем сюда повесили? – продолжает он безмятежно улыбаться и одновременно возмущаться шёпотом.

– А что не так? Цветочный горшок из хрусталя, что ли?

– Нет! – огрызается московский дворянин Каширского уезда. – Но вы бы ещё чулки напоказ повесили!

Краем глаза замечаю, как щёчки благородного господина розовеют.

Смущён? Неужели это так неприлично – снять в комнате перчатки? Княгиня сидит без них и прекрасно себя чувствует.

– Вы что взъелись? – говорю Нармацкому. – Хозяйка тоже без перчаток.

– Но она – хозяйка! Она дома! – бешеным шёпотом орёт он, прячась за пальму, чтобы остальные гости не заметили. – Вас совсем хорошим манерам не учили?! Я удивлён и рад, что хотя бы здесь вы появились одетой, а не голышом!

– Голышом? – так и подскакиваю. – Вы что себе позволяете? Вы меня когда голышом видели?!

Тут мы одновременно изображаем очень заинтересованных слушателей, потому что господин Соболевский оглядывается, и дамочки на диване тоже смотрят на нас. Видимо, мы слишком увлеклись беседой.

Замечаю, что лицо у Соболевского как-то странно дёргается. И он как-то очень быстро отворачивается.

Ждём ещё пару четверостиший от Шаликова, потом продолжаем разговор. Звучит это, как диалог из какого-нибудь старинного глупого водевиля.

Я: – Вы совсем сдурели? Я всегда была одета. В вашем присутствии.

Нармацкий: – Неужели?

Я: – Вы не получаете за эти слова по физии только потому, что я вам благодарна за спасение жизни. Вы меня из реки вытащили.

Нармацкий: – Дважды вытащил.

Я: – Дважды благодарна. Дважды не дам вам по физии.

Нармацкий: – Вы сама любезность! Но сегодня хотя бы рубашку надели!

Я: – Это не рубашка, к вашему сведению. Это шемизетка.

Нармацкий: – А! Ну это всё меняет, конечно!

Я (желая блеснуть эрудицией): – Рубашка – она длинная, дремучий вы человек. А шемизетка – это такая короткая кофточка, у которой только воротничок, рукавов нет, и которая лишь немного прикрывает грудь. А снизу, знаете, такие завязочки, чтобы прицепить её к поясу для чулок…

Тут московский дворянин багровеет лицом и начинает надсадно кашлять.

Папенькина элегия прервана, он смотрит с укоризной, на нас с Нармацким оглядываются уже все. Княгиня смотрит, как удав.

Хлопаю пару раз Ардашу по спине и с улыбкой говорю:

– Простите, пожалуйста! У Ардалиона Петровича от восхищения в зобу дыханье спёрло… Восторг не в то горло попал.

Нармацкий выворачивается из-под моей руки, чуть не сшибая кадку, краснеет ещё больше.

– Воды, может быть? Ардалион Петрович? – заботливо спрашивает княгиня.

– Нет, благодарю, – бормочет бедняга Ардаша, – уже прошло.

– Бывает так, что при вздохе не сразу разворачивается диафрагма, – говорит княгиня. – У меня такое случалось пару раз во время пения. Воздух не идёт, останавливается в горле, и начинается кашель.

– А бывает, просто хочется на двор, – брякает невпопад Соболевский.

Становится тихо. Как-то очень тихо.

– Сергей Александрович… – укоризненно тянет папенька. – Нельзя так грубо. Здесь же дамы.

– О, простите, Пётр Иванович, – с преувеличенным сожалением отвечает Соболевский и даже прикладывает к груди пухлые лапы, совсем как Шаликов.

– Невоздержанность языка – от невоздержанности мыслей, – говорит папенька глубокомысленно. – Будьте чисты в мыслях, и с языка не сорвётся ни одно ненужное слово. Разрешите продолжать, дражайшая Зинаида Александровна?

– Да, прошу вас, Пётр Иванович, – величественно кивает княгиня.

Но мне кажется, что она едва сдерживается, чтобы не расхохотаться. Да и остальные господа как-то подозрительно гримасничают и прячутся один за другого. Папенька снова завывает свою элегию, а мне всё происходящее нравится меньше и меньше.

Что тут происходит, кто мне ответит?