Итак, она звалась Натальей

7-3

– Папеньку здесь не слишком уважают? – спрашиваю я московского дворянина шёпотом.

Не то чтобы я решила переменить тему, но больше мне об этом поговорить было не с кем. По-крайней мере, Ардаша – сама прямолинейность. Не станет вьюном виться, скажет правду.

Он и говорит. Похоже, правду.

– А вы сами его уважаете? – отвечает он вопросом на вопрос.

Мрачнею. Потому что Ардаша попадает точно в цель. Я же сама смеялась над этим семейством. Над папенькой, в частности. И пусть к ним я не имею никакого отношения, но всё равно как-то обидно. Никто ведь не знает, что не имею. Все считают меня его дочерью. Дочерью вот этого клоуна. Шута горохового.

Достаточно посмотреть на холёную физиономию этого Соболевского. Таращит глаза с преувеличенным вниманием. А в кармане, наверняка, средний палец показывает. Или фигу. Средний палец нам ещё Америка в культуру не внедрила.

– Ну, папенька явно не Пушкин… – цежу сквозь зубы.

– А вы, как все молодые барышни, благоговеете перед Александром Сергеевичем? – насмешливо интересуется Нармацкий.

Не отвечаю. Наблюдаю за сценой, где моему папочке отведена главная комическая роль.

Презрение к Шаликову борется с тем самым чувством, когда «наших бьют» – и лезешь в драку. Пусть «наши» – это дураки какие-то природные.

Хотя, какой Шаликов «наш»? Он же из понаехавших… Если дедушка-грузин…

Вспоминаю, сколько раз я слышала эту фразу. Понаехали тут. А я – совсем не грузинка, между прочим. И нос у меня нормальный.

Ох уж эти коренные москвичи со своим фирменным снобизмом…

Папенька заканчивает читать, торжественно раскланивается во все стороны. Ему аплодируют. Соболевский, зараза, преувеличенно восторженно аплодирует. Лупит изо всех сил в ладоши, шумно восхищается.

– Чудесная элегия, Пётр Иванович, – хвалит княгиня красивым, низким, бархатистым голосом.

Да и сама она – особенно издали – очень чудесна.

– Вы непременно должны вписать её в мой альбом, – продолжает Волконская, щуря глаза с каким-то особенным выражением.

И волосы поправляет как-то так… эдак.

Будто каждым движением и жестом говорит: ах, какая я необыкновенная, особенная, любуйтесь все.

Вынуждена признать, что есть чем любоваться. Красивая дамочка. И богатая, судя по всему. Дом – один из лучших в Москве. В девятнадцатом веке его называли «дворец». В наше время он, конечно, и на шикарный особняк не потянет. Так, архитектурный объект исторической значимости.

Папеньку тем не менее распирает от гордости. Он выпячивает грудь, клянётся, что перепишет всё до последнего словечка самым красивым и чётким почерком.

– Натали, душенька, – зовёт княгиня, и я не сразу соображаю, что это она ко мне. – Мой альбом на столике, в соседнем зале. Принесите, будьте так любезны.

Вроде, сказано вежливо, но я уже во всём вижу подвох. Может, тут не положено бегать на посылках девицам? Папка-то у меня тоже князь… Слуг что ли, нет?

Очень хочется ответить, что лакеев у нас нет, но меня опережает Нармацкий.

– Я принесу, если позволите, Зинаида Александровна.

Он идёт к выходу, но Зинаида Александровна смеётся хрустальным смехом и машет веером.

– Ну что вы, Ардалион Петрович! Как я могу доверить свой альбом, страницы души моей и моих друзей, мужчине? Наташенька, душенька, – опять обращается она ко мне, – будьте добры…

– Натали, принесите, пожалуйста, – услужливо суетится папенька. – Не будем заставлять её светлость ждать!

Ну, если просит папенька, то ничего страшного в том, чтобы притащить альбом, нет.

Встаю со стульчика, иду к выходу. Прохожу мимо Нармацкого. Наши взгляды встречаются, он чуть поворачивает голову, смотрит в сторону. Кажется, ему досадно.

Ловлю взгляды барышень с диванчика. Эти смотрят на мои перчатки. Ну да, я не успела их надеть до конца. Только на ладони натянула. Но они же узкие, как детские колготки! Поддёргиваю на ходу манжеты, стараясь их расправить. Как назло, они заворачиваются вовнутрь. Даша надевала их при помощи распялок. У неё как-то ловко получалось…

Выхожу в соседнюю комнату. Брожу по ней, оглядываюсь. Где этот дурацкий альбом? Заставляю её светлость ждать. Папенька будет недоволен.

Прохожу по комнате во второй раз. Ни альбома, ни мольберта, ни кисточек. Зачем, кстати, вписывать стихи в альбом? Тетрадь подошла бы лучше.

– Потерялись среди великолепия? – в комнату вплывает Соболевский.

Улыбается. Мне не нравится его взгляд. Липкий какой-то. Насмешливый. Неприятный тип.

– Ищу альбом, – говорю я холодно и развожу руками, показывая, что вся в поисках.

– Так вот же он, – Соболевский берёт со столика пухлый фолиант в кожаном переплёте с золотым тиснением.

Альбом?.. Никогда бы не догадалась, что это именно он.

– Благодарю, – говорю я и берусь за край книги. – Как-то я его не заметила.

Ага. Не заметила. Только слепой не заметит эту энциклопедию.